— Сейчас же отдай! Слышишь, Рыбак! Свинья, если не отдашь! Слышишь? Я тебя сейчас ударю! Отдай лучше…
Ее румяное лицо посерело, заострилось, губы вздрагивали, а звонкий голос срывался от возмущения.
Побагровевший Рыбкин вразумлял ее густым голосом:
— Не брал я его! Не брал, понимаешь? Ну что ты ко мне прицепилась, как дикая кошка!
Вокруг них толпились мои ученики.
Отпустив Рыбкина, Зоя крикнула, сведя подвижные густые брови в одну ровную черную линию:
— Если сейчас же не отдадите, вы мне больше не товарищи!
Голос ее осекся. Она не сводила потемневших глаз с мальчишек.
Таня Степанова, страстная любительница подзуживать, немедленно вмешалась:
— Да что с ними говорить! Пусть портфели покажут…
Девочки поддержали:
— Да, да, надо мальчишек осмотреть!
— Небось спрятали уже и воображают…
Вперед вышел Валерка Пузиков, мальчик с очень длинными руками, очень длинными ногами и узенькими плечиками.
— Зайка, успокойся! Ну, честное комсомольское, — обратился он к ней так горячо, нежно, точно они были наедине, — наши дневника не брали! Я всех спросил.
Девочка как-то сжалась. Еще секунду она с отчаянием смотрела на нас, потом пошла к лестнице. Ее маленькая фигурка уходила все дальше и дальше по гулкому темному коридору, а мы молчали.
Вдруг Люба вскрикнула:
— А вдруг она под трамвай бросится! — и побежала за ней.
Все эти минуты я стояла молча. Слишком велика была моя растерянность. Не знаю, совершенно не знаю своих учеников! И это после второго года работы в классе…
Я внимательно посмотрела на них. Никто не отвернулся. И я сказала самое будничное:
— Ну, ребята, давайте кончать уборку!
Они не двинулись. Только настороженно глядели на меня. Они ждали от меня какого-то действия, решения. А что я могла сделать? Согласиться на обыск мальчиков? Произнести речь? Приказать железным голосом классу отдать дневник?
И оттого что в глубине души я допускала возможность кражи дневника мальчиками, и оттого что я чувствовала сейчас свою абсолютную беспомощность, и оттого что я не знала, что делать, — мне стало особенно тяжело.
Уборка закончилась в полном молчании. Движения у всех были такие осторожные, словно рядом поселился тяжелобольной.
В воскресенье я побывала дома у тех мальчиков, в которых сомневалась. Прямо о дневнике я не заговаривала. У классного руководителя всегда есть повод прийти. Выслушала я покаяния в различных грехах, до сих пор анонимных, как-то: разбитые стекла, списанные сочинения, уходы с уроков в кино (дома легче сознаться, чем в школе), но о дневнике никто ничего не сказал.
Только Юра Дробот, самый озорной после Лайкина человек в классе, протянул плаксиво:
— Дневника я не видел, а вот психует Зайка потому, что влюбилась в Тольку-десятиклассника, а он смеется над ней…
Весь день мучило меня желание поехать к Зое. Но я боялась. Ну да, боялась самым позорным образом. Мы недолюбливали друг друга. Меня раздражали ее усмешки в ответ на мое любое замечание, невнимательность на уроках, взбалмошное поведение в классе (то безумно оживлена, то как в столбняке), особенно в последнее время. А она считала меня придирой и сухарем и бормотала эти титулы иногда себе под нос даже при мне. В общем, Лезгина действовала мне на нервы. Как же я приду к ней? Да еще не узнав, куда девался дневник.
В понедельник Зоя в школу не явилась. На мой вопрос Люба значительно сказала (ее грудной голос и манера внятно выговаривать каждое слово придавали любой фразе этой девочки особую весомость):
— Зайка говорит, что здесь она больше учиться не будет. Пусть даже дневник найдется… Его же прочтут…
— Она влюблена?
Люба улыбнулась. Так улыбаться умела только она. Улыбка пробежала по ее глазам, щекам, губам, на секунду осветив хорошенькое личико, и стерлась.
— Ты знаешь, что она писала в дневнике?
— Ну, наши дела…
Люба скромно опустила длиннющие черные ресницы над круглыми золотистыми глазами.
— Разное, Марина Владимировна. Но Зайка, кажется, была откровенна в дневнике. А с ней такое произошло…
Люба просто умирала от желания мне все рассказать, но я не хотела от нее узнавать Зоину тайну и не продолжала беседы, хотя взволновалась еще больше. От Зои можно ждать чего угодно. Она и школу способна бросить…
Уроки я провела отвратительно. Что-то спрашивала, задавала, а в голове вертелось одно: что произошло с Зоей?
После уроков ко мне подошли Рыбкин и Пузиков. Эта неразлучная пара невыносимо долго хмыкала и мялась.
— Ну, ребята?