— Они тебе живо дисциплину поднимут, — сказала Мария Семеновна.
— Она у меня и так неплохая, — обиделась я.
Парни сохраняли серьезность.
— Ты знаешь, кто они? Перворазрядники!..
— У нас много спортсменов, — сказала я.
— Твои спортсмены! Да кто их всерьез принимает… — засмеялась она. — А вот эти — волейболисты из областной команды!
Я вздохнула. Сколько раз давала себе слово с ней не спорить!
— Да, чтоб не забыть, — ласково обратилась она к парням, — вы там всюду исправьте в документах… Вы теперь сорок пятая школа.
Мария Семеновна тряхнула седыми, стриженными скобочкой волосами и гордо посмотрела поверх очков.
— Веди в класс! Знакомь!
Мы вышли из кабинета.
— Как вас зовут? — спросила я, задирая голову.
— Сапогов Саша! Политыко Гена! — прозвучало хором.
У смуглого Политыко были странные длинные ресницы. Они загибались не вверх, а вниз, прикрывая глаза, и зрачки блестели сквозь них лукаво, настороженно, точно через решетку.
Глаза Сапогова, маленькие, внимательные, казались ему не по росту. Над ними нависал широкий бугристый лоб, и они всегда оставались в тени, редко мигающие, голубоватые, холодные.
На парнях были коричневые спортивные куртки с «молниями», лыжные шаровары и ботинки на рифленой подметке.
— Сколько вам лет? — спросила я.
— Шестнадцать.
Опять хором.
— Почему вы перешли к нам в середине года?
— Ближе к стадиону. — Сапогов отвечал медлительно и увесисто.
— Нас Марь Семенна уговорила, на зимней спартакиаде, — зачастил Политыко звонко и жизнерадостно, — у вас спортсменов настоящих нет. Она обещала все условия создать…
Мы шли по кипящему шумному коридору, и я невольно улыбалась: ребята раздвигались перед моими новыми учениками, как рыбачьи лодки перед мощными транспортами.
— Какие у вас отметки? — спросила я.
— Средние. — Политыко слегка изогнулся надо мной. — Кому теперь надо отлично учиться?
— Трезвый подход! — Я усмехнулась.
— Без этого не прожить. Кстати, одна просьба! Посадите нас вместе.
— Это обязательно?
— Мы с первого класса вместе.
Сапогов угрюмо кивнул, не разжимая тяжелых губ.
В нашем классе многие ребята оказались их болельщиками. Рыбкин, комсорг, шепотом сказал:
— Здорово, что вы их взяли! Теперь мы «ашкам» носы утрем.
Я подмигнула ему. У нашего соперника — девятого «А» — было больше мальчиков. И только поэтому, считали мы, он занимает первое место по сбору металлолома и успеваемости.
Посадила я Сапогова и Политыко на последнюю парту. Иначе за ними никто бы не увидел доски.
Парта угрожающе затрещала…
Прошла неделя. Новых учеников хвалили все учителя, даже Светлана Сергеевна, самый строгий и придирчивый человек в школе.
Наконец и я вызвала Политыко. Отвечал он правильно, только слово в слово по учебнику. Но это не раздражало меня вначале, так как Политыко выручала великолепная дикция и глубокий пафос, который он вкладывал в каждую фразу, драматически откидывая голову.
Я поставила пятерку и сказала:
— Мало самостоятельности.
— А я не читал «Войну и мир», — бросил он, вразвалочку идя к последней парте. — Все же есть в учебнике!
— Придется прочитать, — сказала я. — Без этого второй пятерки у вас не будет.
Он презрительно дернул ртом:
— От нас не требовали…
Через два дня я вызвала Сапогова.
Он отвечал своими словами, но роман тоже не читал. Андрей Болконский в его изложении выглядел на редкость примитивно.
Я поставила тройку.
В слоновьих глазках Сапогова мелькнуло сначала удивление, потом обида. Политыко немедленно вмешался:
— А за что?
— Не читал Льва Толстого.
— У нас раньше этого не требовали! — Политыко заводился. Лицо его вспыхнуло.
— А я требую, — сказала я холодно.
Сапогов тяжело прошел на место, толкнул Политыко, и тот замолчал так же стремительно, как и вскипел.
В классе стояла настороженная тишина…
Первые дни на переменах двух «гигантов» окружали почти все мои мальчики. Из толпы доносились звонкие реплики Политыко, хохот их поклонников и низкий бас Сапогова.
Потом наступил отлив. Все реже задерживались с ними ребята, все реже мальчишеские головы поворачивались к последней парте. И на переменах «гиганты» стояли у окна в коридоре одиноко, иронически разглядывая снующих девочек.
Но каждую свободную минуту оказывалась около них Люба Афанасьева, староста. Она высокомерно поглядывала на носившихся по коридору мальчишек, а на уроке постоянно оборачивалась к «гигантам», подолгу не отрывая от Политыко золотистых растерянных глаз. Изредка я замечала, как она томилась у подъезда школы и, только когда выходили Сапогов и Политыко, медленно уходила вперед по переулку. Они быстро нагоняли ее и дальше шли вместе.