Я отчаянно покраснела, даже волосам стало жарко.
— Ну, извините. Я не думала, что вы такой ребенок.
Я долго провожала глазами ее уверенную неторопливую фигуру. И мне впервые стало жалко Политыко.
Политыко теперь меньше прогуливал, но зато начал чаще уходить Сапогов; они точно сговорились играть у меня на нервах по очереди.
Пришлось идти к нему домой.
Крошечная круглая женщина встретила меня очень словоохотливо.
— Садитесь, садитесь, барышня дорогая! Извиняюсь, что в школу не ходила, — сил нет. Руки после работы отваливаются — уборщица я в клубе здесь… — Она прямо лучилась материнской гордостью. — Да и сынок у меня такой — грех жаловаться. Сам директор клуба сказал мне: честь тебе, Никоновна, что одна такого сына подняла. Муж-то как ушел в войну, так и не вернулся. Двух сынов отправила — тоже похоронки…
Я огляделась.
Маленькая полуподвальная комнатка казалась светлой из-за свежей побелки. Белая кровать с подзором, четырехугольный стол, на нем белая вышитая скатерть. В углу громоздилась этажерка, заваленная какими-то книгами.
— Ну, а как в школе — не балует Сашок?
— Он хорошо себя ведет и учится неплохо: он же серьезный, — невольно сказала я, загипнотизированная ее пламенным желанием похвалы сыну.
— Ох и серьезный, правда, и сам себя одевает.
— Да?
— Им в секции все дают: и костюмы, и обувку, и белье. Зарплата-то моя — только вынь да посмотри.
— Значит, вы довольны, что он спортсмен?
— А как же! Слава богу, при деле теперь. Я сначала боялась: может, дурака с Генкой валяют, ан нет. Нынче такой костюм дали ему после игры, чистошерстяной. Больших денег стоит, люди сказывают.
Она все говорила, говорила, а я смотрела на ее руки, темные, сморщенные. Они хоть и спокойно лежали на белой скатерти, но мелко, часто дрожали.
— А что, Саша последнее время много болеет? — спросила я.
— Болеет? Грех сказать, он у меня здоровенький. Только ныне горлом мается, ангины пристали. Ему уже велели после соревнований, в марте, идти на операцию, а то, слышь, сердце загонит.
Значит, все-таки хоть этот не врал и не прогуливал по пустякам.
Так все и тянулось в моем классе до ЧП.
Я вела урок в восьмом. Вдруг вбежала Светлана Сергеевна и оборвала объяснение на полуслове.
— Иди в свой класс, — сквозь зубы сказала она. — Там драка…
Я не помню, как влетела к своим ребятам. Учителя не было. Все толпились около Лайкина. Рыбкин загораживал его и монотонно повторял:
— А ну отойди, я кому говорю? А ну отойди, а то засвечу…
Лишь Политыко в одиночестве — Сапогова два дня не было — читал книгу.
Слезы стояли, не выливаясь, в круглых выпуклых глазах Любы.
— Ой, Марина Владимировна, что тут было!..
— В морду дать! — кричал обычно вялый и мягкий Валерка Пузиков. — Хватит нянчиться.
Я подошла к столу и постучала рукой:
— Долго будет этот концерт?
Через секунду у доски остался лишь красный взъерошенный Лайкин и такой же красный, но гладко причесанный Рыбкин.
Запыхавшись, ребята усаживались за парты. И хотя глаза их блестели, чувствовалось, что они уже выкипели.
— Что здесь произошло? — спросила я.
— Лайка стойку сделал, — сказал Рыбкин так безучастно, точно стойка самая естественная поза во время урока.
— Где стойку? Какую стойку?
— У доски. На физике сделал.
Губы Лайкина дрожали, но он горделиво вскинул голову.
— В общем, так, — вскочила Валя Барышенская, чуть задыхаясь от волнения. — Николай Ильич вызвал Лайку и стал в журнал смотреть. Лайка сделал стойку. Николай Ильич не заметил и велел отвечать. Тут Политыко и крикнул: «Так держать, Лайкин!» И Лайка ответил: «Есть так держать!» Николай Ильич схватился за сердце, и Люба побежала за врачом. И его увели.
Она рывком села.
— И Лайку бить хотели, — добавила Зайка Лезгина, накручивая лихорадочно косу на палец.
Ребята смотрели выжидательно, у Дробота ехидно поблескивали глазки.
— Иди на место, — сказала я Лайкину. И вышла.
Потом меня нашел Рыбкин.
— Марина Владимировна, останьтесь после уроков.
Он был очень угрюм и то расстегивал, то застегивал «молнию» на куртке.
— Мне в класс прийти?
— Нет, мы в учительской соберемся, как уйдут все…
В семь учительская опустела. Конечно, если бы Мария Семеновна была в школе, она бы не ушла до девяти. Она всегда приходила раньше всех, чтобы проверять уборщиц, и уходила последней, лично следя, не остается ли где-нибудь зажженная лампочка.
До прихода ребят я пыталась читать, но буквы сливались в волнистую грязную линию, и я механически переворачивала страницы.