С кем посоветоваться?
Хорошо бы с Марией Семеновной! Но у нас создались в последнее время неровные отношения. Вначале я к ней очень привязалась. Меня восхищала ее биография (еще девчонкой участвовала в гражданской войне, потом была медсестрой, в эту войну работала в госпитале, а после войны закончила заочно пединститут и пошла на старости лет работать в школу). Пленяла даже ее грубоватость.
А какой она была работягой! С восьми утра до двенадцати ночи скрипел ее громкий голос. Ходила она в мальчиковых полуботинках и стучала ими, как сапогами, и в школе все вздрагивали, слыша ее тяжелые шаги. Жизнь она видела без прикрас и немного напоминала мне Рыбкина. Если в классе была драка, он разбирал дело так:
— Драка честная?
— Да.
— Тогда расходись.
А потом моя дружба с ней лопнула. На очередном педсовете я открыто выступила против нее, когда она хотела исключить из школы моего рыжего Мишку Полякова, спекулировавшего билетами в кино.
Сидевший рядом со мной Николай Ильич шепнул:
— Теперь вас сживут со свету по всем правилам военного искусства.
— За что?
Он усмехнулся:
— Мария Семеновна живет по принципу: во-первых, я твоего горшка не видела; во-вторых, он был разбитый; в-третьих, на́ его и подавись.
И с этих пор все действительно изменилось. Оказалось, что я плохой организатор, что у меня огромный процент двоек, что я гнилая либералка и лодырь.
Она ни слова не выдумывала. Я и правда была очень неопытна и неумела: работала рывками, запускала отчетность, иногда покрывала ребят, помня о своей юности, нерасчетливо ставила двойки.
Но раньше мои грехи объяснялись молодостью, горячностью, а теперь скидка кончилась.
Наконец в учительской собрались ребята: Рыбкин, Юрка Дробот, Валя Барышенская и Валерка Пузиков.
Очень деловито составили они стулья кружочком перед диваном и уселись чинно, точно в президиуме.
И замолчали.
Несколько секунд мы прислушивались к далеким позвякиваньям трамвая. Лица всех казались серыми, усталыми.
— Марина Владимировна! — вдруг выпалил Рыбкин с непривычной для него скоростью. — Лайка не виноват.
— Политыко заставил…
— Давайте по очереди! — взмолилась я. — Кто скажет толком?
— Политыко натравливает Лайку на учителей. — Валерка Пузиков провел рукой по торчащим волосам, но они встали еще решительней.
Секунду стояла тишина, вязкая, тупая.
— Зачем? — спросила я растерянно.
— Для форсу, — пояснил Рыбкин. — Себя показать. Обидно ему, что мы на него — ноль внимания.
— Ох и любит он куражиться, сил нет! — Голос Дробота звучал восторженно.
Я ошарашенно смотрела в их лица, и они то увеличивались, то раздвигались вширь, как в кривом зеркале.
— Чего же вы молчали?
Они переглянулись.
— С ним связываться!..
— С кем связываться? В чем дело? Что вы меня морочите? — вспылила я.
— Он же здоровила! — возмутился Дробот. — Да и шпана у него вся знакомая, болельщики. Свистнет — всыплют кому надо по первое число.
— Вы не знаете, какой этот Политыко дрянной! — сказала Валя. — Он все исподтишка делает: натравит Лайку, а сам любуется. — Лицо ее выражало высшую степень брезгливости. — А с девочками какой он!.. Ругается, как учителей нет, щиплет! Всякие гадости говорит! Мне Люба рассказывала.
— Эх вы, комсомольцы!
В голосе моем звучало отчаяние. Я им так доверяла, особенно Рыбкину…
— Политыко смеялся: вам никто не поверит…
— А Сапогов? — спросила я. — Он тоже куражится?
— Когда он в школе, Лайка не подходит.
Валя потерла лоб, сказала раздумчиво:
— Странно, ведь Сапог умней Политыко, а ему в рот смотрит. Ему одному верит, а нас за пустое место считает. Странно!
Валя никогда не пускалась со мной в откровенности, была сдержанна и холодна, но честно отвечала на все вопросы, роняя слова скупо и дельно. При этом ее шоколадные глаза смотрели прямо, твердо, и как-то невольно забывалось, что перед тобой худенькая белобрысая девчонка с огромными черными бантами в косах.
— Надо поставить вопрос о Политыко на классном собрании, — сказала я.
— Не выйдет, — уныло качнул головой Рыбкин.
— Почему?
— Никто не выступит.
— Понимаете, — вздохнула Валя, — самое страшное, что Политыко все время чувствует свою полную безнаказанность.
За окнами притаилась шелестящая тишина. Изредка тяжело проезжали грузовики, и школа вздрагивала.
— Итак, значит, Политыко сильнее целого комсомольского класса? — усмехнулась я.