— Пойдем, Гриша, — сказала я, ни секунды не сомневаясь, что он меня послушает.
— А идите вы все… — И этот воспитанный мальчик вдруг выложил весь комплект заборного лексикона.
Екатерина Ивановна всплеснула руками:
— Видите, видите, это какой-то малолетний преступник!
— Встань, Мунтян! — сказала я металлическим голосом.
Он еще больше развалился на первой парте.
Тогда я подошла к нему и стала собирать его портфель. Он презрительно наблюдал за мной, но, когда я хотела взять портфель, оттолкнул мою руку:
— Не лапайте, не ваш!
В эту секунду выдержка моя испарилась. Кровь бросилась в лицо. Я схватила Мунтяна за галстук, подняла с места, и красный туман заволок все вокруг. Мир принял нормальные очертания только через несколько минут, когда мы оказались в коридоре у окна. Рядом стоял Мунтян, бледный, перепуганный, и бормотал.
— Да я ничего, ну, я даже извиняюсь, да перестаньте вы…
Руки у меня тряслись и губы, а из глаз как-то против воли сыпались слезы. Мне было невероятно стыдно. Мне было тяжело. Мне казалось, что я больше не смогу войти в класс. Что это за учитель, которого не слушают и который ревет, как девчонка?..
Я судорожно вытирала лицо ладонью. Платок остался в сумке, в учительской. И тогда Мунтян вдруг вынул чистейший носовой платок, зачем-то встряхнул и протянул мне с таким виноватым видом, словно это был дневник, в который я ставила двойку.
Что мне оставалось делать?
Я взяла платок, поблагодарила, утерлась и пошла с ним в кабинет медсестры. В это время кабинет бывал пуст. И вот в этом тихом уголке, вдыхая запахи йода и нашатыря, я попыталась завоевать доверие смазливого, розового мальчишки с идеальным пробором.
Не знаю до сих пор, что вызвало в Мунтяне прилив откровенности. Может быть, ему стало немного стыдно, что он довел меня до слез? Я услышала, что мать его давно умерла. Жил он счастливо у деда и бабушки, любил их и слушался. Но год назад отец забрал его к себе, а он ненавидит отца, потому что в доме что ни месяц — новая «мама» появляется. Отец избивает его за грубость, за непослушание, а сын ему назло перестал учиться и решил «докатиться до колонии».
— И что ты этим докажешь? — спросила я.
— А пусть у него тогда неприятности будут, раз за сыном не следил.
Трудно мне было с ним говорить. Защищать его отца я не могла, осуждать — не решилась. Я ведь выслушала пока только одну сторону. И я стала говорить о самовоспитании, вспомнила Горького, его детство… И на прощание предложила Мунтяну даже дружбу, комсомольскую дружбу. Расстались мы взаимно умиротворенные. Я шла к трамваю счастливая, душевный подъем не проходил. Я верила в эту минуту, что имею право называться учительницей…
Целую неделю Мунтян держался в рамках приличий. Он сидел тихо, выполнял домашние задания, не вертелся, не хихикал. Ребята и учителя удивлялись. Мы с ним переглядывались, как заговорщики. Но в один из моих свободных дней он сорвался. На нудные и плаксивые попреки Екатерины Ивановны опять ответил ругательством, а потом швырнул в нее чернильницу.
— Я исключила его из школы, — сказала на другой день Мария Семеновна.
— Но его же спровоцировали… — начала я.
Она не слушала.
— Вызвала я отца, пригрозила райкомом партии. И он забрал его из школы. Обещал отправить к деду и бабке. Пусть те нянчатся с этим принцем…
Я слушала ее растерянно. Конечно, для Мунтяна хорошо, что он добился своего, уехал к дорогим ему людям. Но разве можно так исключать ученика, даже не поговорив со мной, классным руководителем? Без обсуждения на педсовете?
Мария Семеновна прочла все на моем лице.
— Ну, что губы надула? — засмеялась она. — Не по книжкам поступила? — Она посмотрела поверх очков. — А ты меньше на книжки надейся. Они не для жизни — для отпуска написаны. Вот пойдешь летом в отпуск — и читай, развлекайся на здоровье. На солнышке…
Больше я не видела этого мальчика. Он так и не пришел ко мне попрощаться. А я почему-то надеялась…
День начался «весело». Я вошла в свой класс и увидела, что доска расписана всякими каракулями и рожами, пол затоптан, вокруг парт — шелуха от семечек и мятые бумажки.
— Кто дежурный?
Молчание.
Потом робкий голос:
— А их парта сегодня не пришла.
— Где Шафаренко?
— Болеет.
— Рыбкин, — сказала я медлительному загорелому мальчику, — пойди к нянечке за веником, ведром и тряпкой.
Он покосился на меня, усмехнулся половинкой рта и вышел. Я не начинала урока, пока он не вернулся, потом сказала:
— Сейчас по очереди каждый мальчик подметет и помоет пол в классе. Работать будут сразу двое. Один подметает, другой за ним моет. Норма — проход около трех парт. А я буду вести урок.