Под влиянием Элеоноры Эдуардовны я чуть не поссорилась с нашим биологом Татьяной Николаевной.
Татьяне Николаевне было около пятидесяти. Она в первую секунду знакомства казалась маленькой, восторженной, сентиментальной старой девой. Но этой весьма смешной внешности противоречил ее подлинный характер.
Началась ссора с того, что она не захотела исправить тройку Рыбкину и двойку Свете Забелиной.
— Но это формализм! — возмутилась я.
— А почему они сами не пришли? — спросила она, перевязывая черные ленточки, которыми были скреплены на затылке ее тощие косицы.
— Стесняются. Они меня просили…
— А вы твердо решили стать для них иконой «Утоли мои печали»?
— Но у меня процент успеваемости снижается!.. — возопила я и осеклась: так она иронически посмотрела на меня.
Потом тихо сказала:
— Вам не бывает обидно, что вы с такими бухгалтерскими талантами работаете в школе?
— Одержимая! — фыркнула Элеонора после ее ухода.
И я согласилась. А когда побывала в нашем живом уголке, в зимней оранжерее, в саду, это впечатление еще больше усилилось.
В живом уголке жили не кролики, которых в те годы приказывали разводить в школах, а попугай, лиса и обезьяна. Вместе с ручными черепахами, белками и ежами. Помещались они в подвале, и там дежурные ходили в белых халатах, как в больнице. Позднее я узнала, что Татьяна Николаевна через моряков и охотников пополняла свой зверинец, а летом водила натуралистов в походы. Зимнюю оранжерею она разбила на чердаке, и это действительно была оранжерея: с цветущим жасмином, с сотней кактусов, с отростками совершенно диковинных растений.
— Выпросила в Ботаническом саду! — хвасталась она, счастливая моим недоумением.
Тут тоже мелькали белые халаты, ребята с термометрами и лейками.
Сад же около школы — тенистый, с живописными клумбами и сложной планировкой — ошеломлял. Там работали только добровольцы.
Ни одного субботника для своего сада Татьяна Николаевна не требовала, но дежурные с красными повязками бдительно следили за порядком, за чистотой дорожек и поливкой.
И вот такого учителя Мария Семеновна склоняла на каждом педсовете:
«Татьяна Николаевна срывает самодеятельность в своем классе», «Татьяна Николаевна снижает успеваемость школы», «Татьяна Николаевна пренебрегает работой пионерской организации»…
А Татьяна Николаевна отмалчивалась. Изредка роняла слезинку и делала все по-своему. Она никогда не спорила с директором. Но у нее было свое представление об обязанностях учителя, о его воспитательной работе. В ее зоологическом и ботаническом кружках состояло сто человек и не менее ста проходили «испытательный стаж».
А ее уроки! Я стала бегать на них каждую свободную минуту и всерьез жалела, что уже поздно мне становиться биологом. Нет, это не были уроки в обычном смысле слова.
Она затрагивала все предметы: и историю, и географию, и даже литературу. К примеру, урок о слоне перенес нас в Африку, в Индию, она сообщала о характерах слонов, методах их дрессировки. А в виде домашнего задания поручала семиклассникам вспомнить любые книги о слонах, любые повести и рассказы, где хотя бы мельком упоминались эти животные.
Ребята подсмеивались над ее восторженностью, но любили и гордились ею невероятно. И больше всего тем, что она — человек слова. Ни переупрямить, ни разжалобить, ни запугать ее было нельзя. Ребята знали, что она не признает компромиссов, не боится начальства, не ищет почестей.
— Значит, и вправду бывают такие люди… — сказала однажды восторженно Майка, по прозвищу, и довольно меткому, Погремушка.
— В каком смысле? — удивилась я.
Перед этим Татьяна Николаевна на месяц запретила Майке ходить в зоологический кружок, потому что она как-то не накормила ручную лису. С моей точки зрения, Майка была не очень виновата. Она неплохо исполняла частушки, и Мария Семеновна сняла ее с уроков и послала с ребятами на агитпункт. Там школа давала концерт самодеятельности. Программа затянулась, и Майка, боясь домашнего скандала, не вернулась в школу покормить лису.
Я сидела в учительской, когда Майка пришла к Татьяне Николаевне просить об амнистии.
— Ничего не выйдет! — категорически сказала эта маленькая, вечно простуженная женщина. — Я тебе больше не доверяю. Ты безответственна, как младенец…
Майка отчаянно покраснела. Даже ее буйный фонтан красноречия иссяк.
— Но это жестоко все-таки! — не выдержала я. — Она же не виновата, что ее сняли с уроков и послали выступать.