Чтобы прийти к какому-либо итогу, они произносят грозные и смелые речи, однако не делают ничего. До окончания этого Парламента нельзя быть ни в чем уверенным. Я слышал, что он продлится еще четыре месяца, возможно, до Пасхи. Пока же в Кале, который находится в трех лигах отсюда, они ожидают лорда-камерария графа Гастингса [т. е. лорда Гастингса] с тремя тысячами человек — не для оказания помощи Бургундии, но для формирования флота с целью очистить море от викингов короля Дании, которые курсируют на шестнадцати больших военных кораблях вдоль берегов Кале и занимаются грабежом…
…Думается, что будет новая большая война, если попытка герцога Бургундии заключить соглашение между королем и упомянутыми викингами не увенчается успехом. Последнее прибежище [те нашли] в Голландии, Фландрии и иных владениях герцога, и даже англичане обвиняют короля в их укрывательстве, ведь в действительности они никакие не добрые друзья, их сдерживают лишь рамки родственных отношений, и король должен делать то, что решат Совет и Парламент.
…Тот король — действительно очень красивый, достойный и величественный принц; сама по себе страна хороша, но люди дурные и извращенные.
…Я останусь при дворе герцога в течение всего января, принимая меры против англичан, которые понимают лишь порку, а не добрые речи. О милорд, когда я говорю об англичанах, Ваше Превосходительство представляет себе тех старых прелатов, аббатов или других жирных священников, которые управляют Советом и подговаривают короля арестовывать всех прибывших из Рима, к большому позору для его двора…{143}
Когда Пьетро Алипрандо писал это письмо, Эдуард уже больше года вел приготовления к вторжению во Францию. Он распространил среди членов Палаты общин «письменную декларацию», убеждающую их одобрить его политику, нацеленную на войну с Францией. В ноябре 1472 г. парламент утвердил специальный налог на содержание 13 000 лучников в размере десятой части от всех земельных доходов. Парламентские свитки сообщают об унизительных попытках Эдуарда ввести этот и другие военные налоги, ввергшие страну в хаос.
…И было так: везде, где бы ни собирали эту десятину — во всяком графстве, городе, городке и селении, — или сборщики налогов не привозили полученные ими деньги в место, назначенное специальными уполномоченными, присваивая их себе, или тех, кто собрал деньги, но не привез, находили потом мертвыми, или же, если налоги доставляли, куда требовалось, губернаторы этих земель прибирали их к своим рукам; и некоторые из упомянутых специальных уполномоченных, получив собранные суммы, не собирались отдавать их назначенному королем особому представителю, и некоторые люди, которым эту десятину сборщики налогов отдавали для пущей сохранности ради пользы государевой, позже не возвращали ее; иногда же лихие люди грабили те места, где, согласно упомянутому указанию, хранились собранные деньги; через такое повсеместное стяжательство уполномоченные королем представители никак не могли предоставить нашему верховному лорду целиком всю сумму, необходимую ему для оплаты жалованья лордам, рыцарям, сквайрам и прочим наемникам, которые должны были сопровождать его в военном походе, что приносило большие убытки его названным лордам, рыцарям, сквайрам и прочим, а также вызывало большое неудовольствие нашего верховного лорда; посему наш верховный лорд ради скорейшей и полной выплаты упомянутой десятины, по совету и с согласия Палаты общин, данной ему властью приказал и предписал, чтобы каждый, будь то сборщик налогов, или хранитель этих денег, или любой, через чьи руки проходит хотя бы часть этих денег, утаивший их, должен быть доставлен в налоговый департамент королевского казначейства в канун грядущего праздника Воскресения Бога нашего к лорду-казначею и камергерам казначейства под страхом тройной выплаты собранных, но сокрытых им денег…{144}
Перспективы получения достаточного количества денег через парламент стали так очевидно безнадежными, что Эдуард начал самолично прилагать огромные усилия, умоляя, лебезя, заигрывая или запугивая своих богатых подданных с целью получить с них пожертвования — пресловутые беневоленции. Большая Хроника Лондона повествует: