Эта жуткая мысль неторопливо оформилась в сознании экзорциста, пустила корни между делом вытеснив все остальные размышления которых несмотря на боль было неожиданно много. Но несмотря на это разум Вальмонта оставался спокоен, будто чернокнижник вновь опоил его одним из своих эликсиров. Воспоминание о демонологе потянуло цепочку образов, перед внутренним взором инквизитора пронеслись жуткие картины недавнего прошлого. Воспоминания скапливались вокруг Вальмонта, отделяя его от разлитых вокруг чужих знаний. Постепенно скопившийся пласт выталкивал экзорциста из глубин кошмара. Постепенно проясняющееся сознание уже не стремилось слиться с окружающим потоком информации.
Хриплый стон вырвался из груди Вальмонта, едва он пришел в себя после кошмара. Вопреки всему сон вовсе не прибавил сил, скорее уж вытянул последние. Утерев дрожащей от слабости ладонью выступивший холодный пот Вальмонт судорожно вдохнул. Кошмар возвращался, темная бездна полная обрывков чужих снов ни куда не исчезла. Чернильная тьма по-прежнему заполняла ее до самого дна сменив собой серебристое свечение. Но теперь эта бездна была не вовне а внутри, на самой краю сознания она неторопливо закручивалась в огромную воронку время от времени выбрасывая в стороны частички наполненной образами тьмы. Это было ужасно. И величественно одновременно. На какой то миг сердце инквизитора сжала скользкая лапа ужаса. Стать одержимым – не это ли самый жуткий кошмар экзорциста? Внезапно смерчь содрогнулся как от удара, тугие струи тьмы стремительно втянулись обратно. А Вальмонт удивлением обнаружил, что шепчет слова давно позабытой детской молитвы, той самой что ему нашептывала мать, отгоняя ночные кошмары. И впервые за многие годы Вальмонт молился действительно искренне, и кошмар начал отступать. С каждым словом молитвы, чернильная хмарь уходила, смерч замедлял свое вращение. Чистый серебристый свет вновь начал просачиваться, вначале робкими прожилками, но вскоре тонкие жилки превратились во мощьные потоки очищающего света начисто выжигающие любой след скверны. С зловещим шипением тьма уступала место свету. А Вальмонт самозабвенно молился, его голос приобретший необычайную звучность наполнял собой каждый уголок комнаты, и постепенно рос беспрепятственно проходя сквозь стены. Понурые инквизиторы невольно прислушивались к словам текущей сквозь стены молитвы. Многие помнили ее с детства, кто первым начал повторять слова так никто и не узнал. Но вскоре все до единого вторили словам детской молитвы, даже равнодушный ко всему кроме звонкой монеты трактирщик невольно шептал давно забытые слова.
Глава 12
Близилось утро, темное небо усыпанное неисчислимым множеством крупных южных звезд. Слабенькая зарница робко пробивалась на востоке окрашивая небо в бледно желтые тона. Но никто из бредущих через пустыню людей не обманывался этим жалким зрелищем, в этом краю все прекрасно знали коль скоро ласковый котенок рассвета обернется безжалостным оком Ахримана выжигающим любые намеки на жизнь. Постепенно пламя рассвета разгоралось все сильнее, будто какой то шутник поджег на востоке черный бархат неба, и теперь маленький пока еще огонек стремительно растет поглощая великолепную ткань.
Гарвель с неприязнью наблюдал за тем как на востоке показался самый краешек дневного светила. Всего за несколько дней Гарвель убедился что Азиль бы прав – здешнее солнце просто не может олицетворять доброе божество. Даже сейчас, когда солнце еще тошько начало восход на свой пьедестал стало ощутимо теплее. Пожалуй, только в эти краткие моменты, когда в пустыне боролись два вечных врага – холод ночи и безумный жар дня, условия можно было назвать комфортными. Подобные размышления всегда навевали на чернокнижника меланхолию, впрочем, какую то приглушенную, словно бы действие притупляющих эмоции эликсиров все еще не до конца выветрилось из головы. Прокатившееся по каравану оживление оторвало Гарвеля от самосозерцания расцветив мир вокруг в бледно розовые тона. Прислушавшись к речи караванщиков, демонолог понял, что на горизонте замаячила зелень оазиса. А это сулило скорый отдых и укрытие от палящих лучей солнца.