ангела посылал в острог целые корзины французских хлебов по числу заключенных, а
наша мать, Евгения Яковлевна, пока мы жили в доме Моисеева, каждый год 24 октября, в
день престольного праздника, ходила в острожную церковь ко всенощной. При каждом
возможном случае она расспрашивала заключенных об их нуждах и за что они сидят.
Один из них рассказал ей, что он сидит уже 16-й год и только потому, что о нем забы-
{52}ли. А посадили его
«Иоанн Богослов».
Картина работы П. Е. Чехова (разведенная тушь), 1860-е годы.
Дом-музей А. П. Чехова в Ялте. {53}
за то, что он собирал без разрешения начальства на построение храма.
Я помню, как в один из таких вечеров, 24 октября, наша мать отправилась в острог и
долго не возвращалась. Там затянулась служба, но дома забеспокоились, и, взяв меня с
собой, наша няня, Агафья Александровна, вышла за ворота на тротуар и стала с тревогой
поджидать мать. Было уже совсем сумеречно. По противоположному тротуару шла
молоденькая девушка, очевидно спешила домой; как вдруг по улице промчался экипаж,
затем вернулся и, поравнявшись с девушкой, остановился. Двое мужчин выскочили из
него, прямо у нас на глазах схватили девушку, бросили ее в экипаж, прыгнули в него сами
и помчались далее. Девушка в отчаянии кричала изо всех сил: «Спасите! Помогите!» И я
долго еще слышал ее голос, пока он не затих, наконец, в недалекой от нас степи. И ни одна
душа не выскочила и не поинтересовалась, только няня Агафья Александровна почесала у
себя за ухом спицей от чулка, вздохнула и сказала: «Девушку украли».
Для меня, мальчика, это было не совсем тогда понятно, но потом я узнал, что
похищение девушек для турецких гаремов в то время в нашем городе очень процветало.
В 1874 году мы переехали в свой собственный дом, выстроенный нашим отцом на
глухой Елисаветинской улице, на земле, подаренной ему дедушкой Егором Михайловичем.
Отец был плохим дельцом, все больше интересовался пением и общественными делами, и
потому его собственные дела пошли на убыль, и самый дом вышел неуклюжим и тесным,
с толстыми стенами, в которые подрядчиками было вложено кирпича больше, чем было
необходимо, ибо постройка оплачивалась с каждой тысячи кирпича. Подрядчики
нажились, оставив отцу невозможный дом и непривычные для него долги по век-
{54}селям. Вся семья теснилась в четырех комнатках; внизу, в подвальном этаже,
поместили овдовевшую тетю Федосью Яковлевну с сыном Алешей, а флигелек, для
увеличения ресурсов, сдали вдове Савич, у которой были дочь гимназистка Ираида и сын
Анатолий. Этого Анатолия репетировал мой брат Антон Павлович. Кажется, Ираида была
первой любовью будущего писателя. Но любовь эта проходила как-то странно: они вечно
ссорились, говорили друг другу колкости, и можно было подумать со стороны, что
четырнадцатилетний Антоша был плохо воспитан. Так, например, когда в одно из
воскресений Ираида выходила из своего флигелька в церковь, нарядная, как бабочка, и
проходила мимо Антона, он схватил валявшийся на земле мешок из-под древесного угля и
ударил им ее по соломенной шляпке. Пыль пошла, как черное облако. Как-то,
размечтавшись о чем-то, эта самая Ираида написала в саду на заборе какие-то
трогательные стишки. Антон ей тут же ответил, написав мелом следующее
четверостишие:
О поэт заборный в юбке,
Оботри себе ты губки.
Чем стихи тебе писать,
Лучше в куколки играть.
Семья нашего отца была обычной патриархальной семьей, каких было много полвека
тому назад в провинции, но семьей, стремившейся к просвещению и сознававшей
значение духовной культуры. Главным образом по настоянию жены, Павел Егорович хотел
дать детям самое широкое образование, но, как человек своего века, не решался, на чем
именно остановиться: сливки общества в тогдашнем Таганроге составляли богатые греки,
которые сорили деньгами и корчили из себя аристократов, – и у отца составилось твердое
убеждение, что детей надо пустить именно по греческой линии и дать им {55}
возможность закончить образование даже в Афинском университете. В Таганроге
Таганрог. Дом, где родился А. П. Чехов.