У того же Гавриила Парфентьевича жила его племянница Саша43, учившаяся в
местной женской гимназии. Еще до нашего отъезда в Москву эту девочку поместили к нам
в нахлебницы, и она спала в одной комнате вместе с моей сестрой. Все мы, мальчики,
скоро сдружились с ней, и за то, что она ходила в красненьком платьице с черными
горошками, Антон дразнил ее «Козявкой», и она плакала. Когда мы уехали в Москву, она
{71} перешла к своему дяде и вместе с ним потом въехала в наш
Таганрог. Театр. Галерея.
Рисунок С. М. Чехова, 1957.
дом. Впоследствии, через пятнадцать лет, когда мы жили в Москве в доме Корнеева на
Кудринской-Садовой, она приезжала к нам уже взрослой, веселой, жизнерадостной
девицей и пела украинские песни. Она остановилась у нас, прожила с нами около месяца,
и мои братья, Антон и Иван Павловичи, заметно «приударяли» за ней, а я писал ей в
альбом стишки44, а на братьев – стихотворные эпиграммы. Ее дразнили, что на юге у нее
остался вздыхатель, который очень скучает по ней, и {72} Антон Павлович подшутил над
ней следующим образом: на бывшей уже в употреблении телеграмме были стерты
резинкой карандашные строки и вновь было написано следующее: «Ангел, душка,
соскучился ужасно, приезжай скорее, жду ненаглядную. Твой любовник».
Нарочно позвонили в передней, будто это пришел почтальон, и горничная подала
Саше телеграмму.
Она распечатала ее, прочитала и на другой же день, несмотря на то, что все мы
умоляли ее остаться, уехала домой к себе на юг. Мы уверяли ее, что телеграмма
фальшивая, но она не поверила.
Впоследствии, уже вдовой, она приезжала к нам в Мелихово, где также заражала
всех своей веселостью и пела украинские романсы. И Антон Павлович, подражая ей,
говорил:
– И-и, кума, охота вам колотиться!
В пору своего одинокого пребывания в Таганроге (1876–1879 годы) ездил Антон и к
своему приятелю В. И. Зембулатову в усадьбу45. Любитель давать каждому человеку
прозвище, он еще гимназистом стал дразнить этого своего толстого одноклассника
Макаром46. Так эта кличка и осталась за почтенным доктором Зембулатовым до самой его
смерти. А когда оба они были гимназистами, то довольно весело проводили лето вместе.
Антон Павлович рассказывал мне один эпизод любовного свойства из своей жизни у этого
толстяка, но я, к сожалению, не могу о нем сообщить в этих воспоминаниях. Я очень
жалею, что, уехав в 1876 году в Москву, был разлучен с братом Антоном на целые три года
и что эти три года его жизни так и остались неизвестными в его биографии. А между тем,
именно в эти три года он мужал, формировал свой характер и из мальчика превращался в
юношу.
Сколько знаю, будучи учеником седьмого и восьмого классов, он очень любил
ухаживать за гимназистками, и, {73} когда я был тоже учеником восьмого класса, он
рассказывал мне, что его романы были всегда жизнерадостны. Часто, уже будучи
студентом, он дергал меня, тогда гимназиста, за фалду и, указывая на какую-нибудь
девушку, случайно проходившую мимо, говорил:
– Беги, беги скорей за ней! Ведь это находка для ученика седьмого класса!
Впоследствии, уже после смерти брата Антона, А. С. Суворин рассказывал мне, со
слов самого писателя, следующий эпизод из его жизни. Где-то в степи, в чьем-то имении,
будучи еще гимназистом, Антон Павлович стоял у одинокого колодца и глядел на свое
отражение в воде. Пришла девочка лет пятнадцати за водой. Она так пленила собой
будущего писателя, что он тут же стал обнимать ее и целовать. Затем оба они еще долго
простояли у колодца и смотрели молча в воду. Ему не хотелось уходить, а она совсем
позабыла о своей воде. Об этом Антон Чехов, уже будучи большим писателем,
рассказывал А. С. Суворину, когда оба они разговорились на тему о параллельности токов
и о любви с первого взгляда. В эти три года он часто посещал театр, любил французские
мелодрамы вроде «Убийство Коверлей» и веселые французские фарсы, вроде
«Маменькиного сынка», много читал. Особенное впечатление на него произвели «Между
молотом и наковальней» Шпильгагена и романы Виктора Гюго и Георга Борна. Написал
он в это время сам целую драму «Безотцовщина» и водевиль «Недаром курица пела».