оказались сапоги с набитыми табаком голенищами: это предназначалось для братьев. Он
распродавал те немногие вещи, которые оставались еще в Таганроге после отъезда матери,
– разные банки и кастрюльки, – высылал за них кое-какие крохи и вел по этому поводу с
матерью переписку. Не признававшая никаких знаков препинания, мать писала ему
письма, начинавшиеся так: «Антоша в кладовой на полке...» и т. д., и он вышучивал ее, что
по розыскам никакого Антоши в кладовой на полке не оказалось. Он поощрял меня к
чтению, указывал, какие книги мне следовало бы прочесть, а между тем вопрос о
продолжении образования моего и сестры с первых же дней нашего поселения в Москве
стал для нас довольно остро. Я приехал в Москву уже перешедшим во второй класс, а
сестра Маша – в третий. 16 августа началось уже учение, а мы сидели дома, потому что
нечем было платить за наше учение. Требовалось {78} сразу за каждого из нас по 25
рублей, а достать их по тогдашним временам не представлялось никакой возможности.
Прошли август и сентябрь, наступили ранние в тот год холода, а мы с сестрой все
еще сидели дома. Наконец, это стало казаться опасным. Поговаривали об отдаче меня
мальчиком в амбар купца Гаврилова, описанный у Чехова в его повести «Три года»; в
амбаре служил племянник моего отца, которому не трудно было составить протекцию, но
это приводило меня в ужас. Кончилось тем, что, не сказав никому ни слова, я сам побежал
в 3-ю гимназию на Лубянке. Там мне отказали в приеме. Тогда, совершенно еще
незнакомый с планом Москвы и с адресами гимназий, я побежал за тридевять земель, в
сторону знакомого мне Курского вокзала, на Разгуляй, во 2-ю гимназию. Я смело вошел в
нее, поднялся наверх, прошел через всю актовую залу, в конце которой за столом,
покрытым зеленым сукном, сидел одиноко директор. Из классов доносились голоса. Я
подошел к директору и, еще несвободный от южного акцента и интонаций, рассказал ему,
в чем дело, и, стараясь как можно вежливее выражаться, попросил его принять меня, так
как мне грозит гавриловский амбар, а я хочу учиться. Он поднял бритое лицо, спросил
меня, почему не пришли сами родители; я ответил что-то очень удачное, и он, подумав,
сказал:
– Хорошо, я принимаю тебя. Начинай ходить с завтрашнего же дня. Только скажи
кому-нибудь из своих, чтобы пришли за тебя расписаться.
Трехверстное расстояние от гимназии до своей квартиры я уже не шел, а бежал.
Узнав от меня, что я опять стал гимназистом, все мои домашние очень обрадовались, и с
тех пор за мной так и установилась репутация: «Миша сам себя определил в гимназию».
Зима была жестокая, пальтишко на мне было пло-{79}хонькое, и, отмеривая каждый
день по три версты туда и по три обратно, я часто плакал на улице от невыносимого
мороза.
Вопрос о плате за учение для меня вырешился сам собой. Все время оставаясь без
должности, отец мой исполнял то те, то другие поручения временно. Так, для усиления
письменной части в том же амбаре Гаврилова в Теплых рядах48 он был принят на время в
качестве писца. Возвратясь из гимназии, я бежал к нему помогать. Откуда-то приехал
купец для закупки товаров у Гаврилова и, увидев меня, заговорил со мной, задавал
вопросы, и окончилось дело тем, что он в ту же зиму и умер, завещав мне на образование
по пятидесяти рублей в год. Душеприказчиком он назначил того же купца И. Е. Гаврилова,
который, выдавая мне эти деньги, всякий раз делал мне допрос, хожу ли я в церковь, чту
ли царя, не готовлю ли себя в «спецывалисты» (социалисты) и так далее, чем приводил
меня в большую обиду, так что с пятого класса, когда я стал зарабатывать уже сам, я
отказался от его подачек.
На пасху 1877 года нас обрадовал своим приездом в Москву Антоша. Я водил его по
Кремлю, показывал ему столицу и в первый же день так «усахарил»49 его, что все
следующие сутки он жаловался на то, что по пяткам у него от усталости бегали мурашки.
Против ожидания, Москва произвела на него ошеломляющее впечатление. Из-за
отсутствия денег на обратный проезд он зажился у нас и уехал с медицинским
свидетельством о болезни, которое выдал ему через брата Александра доктор
Яблоновский. Гостя у нас, Антон рассказывал нам о таганрогской гимназии, о проделках
товарищей, о редкостно близкой дружбе с учителями, и это заставляло меня тяжело