скорбеть от зависти, ибо мне в гимназии было очень тяжело.
Тогда были произведены одно за другим покушения {80} на Александра II,
подпольщики-ре-
Иван Павлович Чехов.
Рисунок С. М. Чехова, 1956. Публикуется впервые.
Гос. музей-заповедник А. П. Чехова в Мелихове. {81}
волюционеры стали развивать свою деятельность, и в обществе уже вслух стали
высказываться пожелания конституции. Развертывалась реакция. Из нас, гимназистов,
даже самых маленьких, принялись выколачивать «социализм». В министерстве
просвещения стала господствовать нелепая доктрина, что страх влечет за собой уважение,
а уважение всегда переходит в любовь. Внушая воспитанникам безумный страх,
гимназическое начальство думало этим возбудить в них любовь к правительству, и среди
педагогов нашлись поэты этого дела. Одни из желания выслужиться, другие по глупости, а
третьи из простого садизма стали есть своих учеников поедом. К людям последнего сорта
принадлежал преподаватель К. К. П-ский50. Он глумился над мальчиками и упивался их
страданиями. Он сочинял совершенно ненужные книжки, и мы должны были их покупать,
платя по 1 рублю 50 копеек и по 2 рубля за экземпляр, только для того, чтобы дать ему
заработать, и затем, неразрезанные, они так и оставались валяться без употребления. На
его уроках с учениками делались истерики, а когда вдруг неожиданно являлся окружной
инспектор, он прикидывался сразу овечкой и ползал перед ним на животе. Торжественно в
гимназической церкви был совершен обряд перехода этого гуся из католичества (не то из
униатства) в православие. Многим своим ученикам он испортил судьбу и жизнь. Один раз
он так придрался к одному из учеников пятого класса, что сидевший в стороне, тоже
пятиклассник, Раков не выдержал, поднялся с места и в негодовании крикнул:
– О П-ский! Я вижу, что ты подлец большой руки!
Конечно, Раков был исключен из гимназии немедленно, тотчас же по окончании
урока, а П-ский на благо министерства просвещения еще долго оставался преподавателем
древних языков. {82}
Другой преподаватель51, под предлогом искоренения среди гимназистов курения,
ощупывал у них карманы, отбирал серебряные портсигары и не возвращал их обратно.
Известный переводчик учебников древних языков Курциуса и Кюнера – Я. И. Кремер, по
которым учились мои братья и я, рассказывал мне, что как раз перед самыми выпускными
экзаменами, которые должен был держать его сын, мой сверстник, к нему в два часа ночи
явился его сослуживец, тоже один из моих преподавателей древних языков, и поднял его с
постели. Я. И. Кремер сошел к нему вниз в халате и со свечою в руках.
– Я проигрался, – сказал пришелец. – Дайте мне сейчас же двадцать пять рублей.
– Но у меня их нет, – ответил Я. И. Кремер.
– А вы позабыли, что я завтра экзаменую вашего сына?
Я. И. Кремер смутился, поднялся наверх, достал из шкатулки двадцатипятирублевку
и, возвратившись, покорно отдал ее проигравшемуся коллеге.
И поразительнее всего то, что такая камарилья сразу же ощетинивалась и
становилась на дыбы, когда в чем-нибудь провинился гимназист. Я помню, какой кавардак
со стихиями поднялся в нашей гимназии, когда у двоих моих одноклассников Ю. и Н.
нашли роман Чернышевского «Что делать?».
Позднее, в министерстве Делянова, был издан циркуляр о том, чтобы дети бедных
родителей вовсе не принимались в гимназию, а я был беден, ходил весь в заплатах, – и мне
грозило исключение. Учителя должны были следить за интимной жизнью воспитанников,
и ко мне то и дело врывались в квартиру соглядатаи, попадая в самые критические
моменты, когда все мы уже укладывались спать или сидели за ужином.
По-видимому, этот террор не дошел еще до юга, да {83} и Таганрог был совсем
другого учебного округа (Одесского), потому что приехавший к нам Антон был весел,
жизнерадостен, и то, что он говорил о своей дружбе с учителями, казалось мне
фантастической сказкой. Все мои товарищи и соученики были угрюмы, вечно
оглядывались и смотрели исподлобья. Так насаждались в Московском учебном округе
любовь и уважение к правительству.
В этот период брат Антон познакомился и близко сошелся в Москве с нашим