двоюродным братом Михаилом Михайловичем Чеховым52. Михаил Михайлович был
сыном старшего нашего дяди, Михаила Егоровича, которого, как я упомянул выше, наш
дедушка, Егор Михайлович, выкупившись на волю, отправил в Калугу учиться
переплетному мастерству. Поразительный красавец, очень порядочный человек, добрый и
великолепный семьянин, Михаил Михайлович, наслышавшись от нас об Антоне и еще не
будучи с ним знаком, несмотря на значительную разницу лет (ему было тогда около
тридцати лет), первый написал Антону в Таганрог письмо, в котором предлагал ему свою
дружбу. Между ними завязалась переписка, и только теперь, в этот приезд Антона в
Москву, они познакомились. Михаил Михайлович служил в пресловутом амбаре И. Е.
Гаврилова, был у него самым доверенным лицом и вел компанию с тем приказчиком,
который в повести Чехова «Три года» назвал хозяина «плантатором». Между прочим, этот
самый Михаил Михайлович имел обыкновение, вытянув вперед ребром ладонь, говорить
при всяком случае: «кроме...»
Труднее обстояло дело с возобновлением образования для сестры. За пропуском всех
сроков и за полным отсутствием вакансий ее решительно нигде не принимали, а может
быть, за семейными заботами и перегрузкою в труде или из-за провинциальной
непрактичности мои {84} родители не су-
Михаил Михайлович Чехов с женой Анной Ивановной,
урожд. Бабашевой. Публикуется впервые.
Архив С. М. Чехова. {85}
мели приступить как следует к делу. Но и тут все обошлось благополучно. Сестре удалось
тоже самой определить себя в учебное заведение и кончить курс со званием домашней
учительницы по всем предметам. Затем она поступила на Высшие женские курсы Герье и
успешно закончила и их. С большим восторгом я вспоминаю то время, когда она слушала
таких профессоров, как Ключевский, Карелин, Герье, Стороженко. Я был тогда в старших
классах гимназии, по всем швам сжатый гимназической дисциплиной и сухими
учебниками, – и вдруг, переписывая для сестры лекции, окунулся в неведомые для меня
науки. Скажу даже более, что общение с лекциями сестры определило и дальнейшее мое
образование. Казалось, что от пребывания сестры на Высших женских курсах Герье
изменилась и самая жизнь нашей семьи. Сестра сдружилась с курсистками, завела себе
подруг, они собирались у нас и читали К. Маркса, Флеровского и многое другое, о чем
тогда можно было говорить только шепотом и в интимном кругу. Все эти милые девушки
оказались, как на подбор, интересными и развитыми. Некоторые из них остались нашими
знакомыми до настоящего времени. За одной из них, Юношевой, кажется, ухаживал наш
Антон Павлович, провожал ее домой, протежировал ей в ее литературных начинаниях и
даже сочинил ей стихотворение:
Как дым мечтательной сигары,
Носилась ты в моих мечтах,
Неся с собой судьбы удары,
С улыбкой пламенной в устах...
И так далее.
С другой – астрономкой О. К.53 – он не прерывал отношений до самой своей смерти,
познакомил ее с А. С. Сувориным, и оба они принимали участие в ее судь-{86}бе. Между
прочим, он вывел ее (во внешних чертах) в лице Рассудиной в повести «Три года».
Наконец, после почти двухлетних поисков места, отцу удалось получить настоящую
должность все у того же И. Е. Гаврилова по письменной части, с жалованьем по тридцати
рублей в месяц и с правом жить и столоваться у него на дому в Замоскворечье, вместе с
другими его приказчиками, чем отец и воспользовался. Старший брат, Александр, уже
давно отошел от семьи, художник Николай учился в своем Училище живописи и вел
дружбу с соучеником Ф. О. Шехтелем, впоследствии знаменитым архитектором и
академиком, выполнившим, между прочим, внутреннюю отделку Московского
Художественного театра; брат Иван готовился в сельские учителя. К нашей семье
прибавилась еще и тетя Федосья Яковлевна, которую мы выписали из Таганрога. Мы жили
в тяжелой бедности, перебивались кое-как и не видели никакого просвета впереди. За три
года жизни в Москве мы переменили двенадцать квартир и, наконец, в 1879 году наняли
себе помещение в подвальном этаже дома церкви святого Николая на Грачевке, в котором