на цинк рисунки, – вот и все устройство цинкографии. С такими средствами и без гроша за
душой он начал издавать журнал «Зритель». Журнал этот должен был выходить (фюить!)
по три раза в неделю, должен был (фюить!) затмить собою все другие московские
журналы, должен был стоить (фюить!) всего только три рубля в год и с первого же номера
приобрести (фюить!) не менее 20 тысяч подписчиков! Кажется, Вс. Вас. Давыдову
помогали материально в этой затее служивший в одном из московских банков О. И.
Селецкий и помощник присяжного поверенного Озерецкий, потому что, кроме братьев
Чеховых да еще провинциального актера Стружкина, вечно толкались в редакции
«Зрителя» и они. Стружкин писал стихи под псевдонимом «Шило», и брат Антон острил
над ним, что это шило колет не острым концом, а тупым. По-видимому, у Озерецкого
вовсе не было адвокатской практики, потому что для своей рекламы он затевал
фантастические дела. Так, по его проекту мои братья Антон или Александр, кто-нибудь из
них двоих, должен был подать мировому судье жалобу на то, будто Стружкин разбил о его
голову гитару. Процесс должен был перейти потом в мировой съезд, принять
юмористическую окраску и попасть затем в печать прямо из-под пера Антона или
Александра, причем в судебном отчете собственного изготовления проектировалось
привести и защитительную речь нашего «талантливого и подающего громадные надежды»
адвоката Озерецкого.
Редакция «Зрителя» была более похожа на клуб, чем на редакцию. Сюда, как к себе
домой, сходились каж-{100}дый день ее члены, хохотали, курили, рассказывали анекдоты,
ровно ничего не делали и засиживались до глубокой ночи. Служитель Алексей раз десять
подряд обносил всех чаем; тут же сидел сортировщик из почтамта Гущин, который
почтительно прислушивался к разговорам и подбирал адреса подписчиков по трактам и
местам. Каждую трактовую ведомость он подписывал так: «Сортир. Гущин». За это его
прозвали «Ватерклозетом».
В это время в типографии у Давыдова случилась презабавная история. Кто-то
печатал у него свой перевод романа польского писателя Крашевского «Король и
Бондаривна», но так как денег на расплату за печатные работы и за бумагу у переводчика
не оказалось и эти книги нечем было выкупить, то все 2 тысячи экземпляров так и
остались у Давыдова на складе.
Они были связаны в пачки и составлены штабелями в углу. Сторож Алексей устроил
на них для себя постель и, отдаваясь здесь в объятия Морфея, стерег редакцию по ночам,
хотя в ней, кроме кухонных столов и простых базарных табуреток, никакой другой мебели
не было. Переводчик не являлся за своим заказом более года, так что уже и отчаялись в
том, что он когда-нибудь выкупит своих «Короля и Бондаривну». Решили продать книги на
пуды. Но тут я, гимназист, проявил свою сообразительность. Я спросил у Давыдова:
почему бы этих самых «Короля и Бондаривну» не дать в качестве премии к журналу
«Зритель» для привлечения подписчиков? Брат Антон одобрил этот план. Вс. Вас.
Давыдов пришел в восхищение, замахал руками и в увлечении воскликнул:
– А что бы вы думали? Фюить! Их у меня всего только 2 тысячи экземпляров, но
ведь и подписчиков у меня больше не будет! А если их у меня, кроме розницы, будет 2
тысячи, то я буду миллионером. Фюить!
Решено и подписано. Брат Антон сочинил рекламу, и {101} «Король и Бондаривна»...
так и остались в редакции в штабелях составлять постель для сторожа Алексея, ибо
подписки не было никакой.
Брат Николай с азартом и увлечением принялся за иллюстрации к «Зрителю». Он
нарисовал заглавную виньетку для журнала и массу рисунков и заставок, но первый номер
вышел бледный в литературном отношении и успеха не имел. Брат Антон начал свое
сотрудничество только с N 5 статейкой «Темпераменты», затем журнал целиком перешел
под власть моих братьев. Николай рисовал буквально с утра и до вечера; Давыдов портил
его рисунки тоже с утра и до вечера, причем приходилось их перерисовывать вновь; Антон
писал не скупясь, но журнал не шел, его трудно было выпускать по три раза в неделю, он
стал запаздывать и, наконец, потерял доверие у публики. Дело погибало, и, чтобы хоть