верил в свое дарование и пока еще был здоров. Иногда Антон дурил. Бывало, в летние
вечера он надевал с Левитаном бухарские халаты, мазал себе лицо сажей и в чалме, с
ружьем выходил в поле по ту сторону реки. Левитан выезжал туда же на осле, слезал на
землю, расстилал ковер и, как мусульманин, начинал молиться на восток. Вдруг из-за
кустов к нему подкрадывался бедуин Антон и палил в него из ружья холостым зарядом.
Левитан падал навзничь. Получалась совсем восточная картина. А то, бывало, судили
Левитана. Киселев был председателем суда, брат Антон – прокурором, специально для
чего гримировался. Оба одевались в шитые золотом мундиры, уцелевшие у самого
Киселева и у Бегичева. А Антон говорил обвинительную речь, которая всех заставляла
помирать от хохота. А то брат Антон представлял зубного врача, причем меня одевали
горничной; приходившие пациенты так приставали ко мне со своими любезностями, что я
не выдерживал роли и прыскал от смеха им в лицо.
В Бабкине мы помещались в том самом флигеле, где до нас жил писатель Б. М.
Маркевич. Я познакомился с ним и его женой и сыном летом 1884 года, когда приезжал к
Киселевым еще не на дачу, а гостить. С белой шевелюрой, с белыми бакенбардами, весь в
белом и белых башмаках, Маркевич походил на статую командора. Мне нравился его
роман «Четверть века назад», но то, что я слышал тогда о самом Маркевиче, как-то
невольно отдаляло меня от него. Говорили о том, что он был уволен {156} со службы в
двадцать четыре часа, что был явным врагом Тургенева, которого я обожал и который на
один из его выпадов ответил ему далеко не лестным письмом в «Вестнике Европы». Знал я
и то, что Болеслав Маркевич придерживался взглядов «Московских ведомостей» и так
далее, но все-таки как писателя и в особенности стилиста я его любил. В Бабкине
Маркевич скучал ужасно. Ему недоставало там столичного шума, тем более, что и газеты
и журналы получались там не каждый день. Чтобы захватить их раньше всех, Маркевич
выходил далеко к лесу и там дожидался возвращавшегося с почты Микешку, брал у него
газеты и, не отдавая их никому, уединялся где-нибудь в укромном уголке и прочитывал от
доски до доски.
Уже совсем под осень, в августе, когда на севере делается так уныло и начинает рано
вечереть и когда дачников начинает уже потягивать в город к обычному делу, Маркевич
вышел к лесу, перенял Микешку, забрал от него все газеты и, воспользовавшись тем, что
все бабкинцы увлеклись в этот вечер игрой в крокет, уселся в большом киселевском доме
за обеденный стол, над которым горела керосиновая лампа, и, весь белый, принялся за
чтение. Оседлав нос золотым пенсне и повернувшись спиной к свету, чтобы лучше было
видно, он прибавил в лампе огня и углубился в чтение. Скоро ему показалось, что лампа
стала притухать; не отрываясь от газеты, он протянул к лампе руку и прибавил огня. Она
вновь стала притухать, как показалось ему, и он опять прибавил огня. Наконец, стало уже
совсем темно. По-прежнему не отрываясь от газеты, он снова протянул руку к лампе и
усилил освещение.
Когда мы вернулись с крокета, то увидели следующую картину: лампа коптела, как
вулкан, вся скатерть на обеденном столе стала черной, Маркевич превратился из
седовласого старика в жгучего брюнета и был одет {157} уже не в белый костюм, а во все
черное. В воздухе тучей носилась ко-
Деревня Максимовка, близ Бабкина. И. И. Левитан жил в третьей
с краю избе по правой стороне.
Рисунок С. М. Чехова, 1956. Публикуется впервые.
Московский областной краеведческий музей.
поть. Все остановились в изумлении.
Поразительно, что Бабкино сыграло выдающуюся роль и в художественном развитии
творца школы русского пейзажа И. И. Левитана. Этот художник был с нами знаком еще с
того далекого времени, когда учился вместе с моим братом Николаем в Московском
училище живописи на Мясницкой. Они были близкими друзьями и помогали друг другу в
работах. Так, на картине Левитана, находящейся в Третьяковской галерее и
представляющей даму, идущую осенью по аллее в Сокольниках, эту даму написал мой
брат Николай, а небо на картине Николая «Въезд Мессалины в Рим» разработал в свою
очередь Левитан. {158}