Случилось так, что, когда мы проводили первое лето на даче в Бабкине, невдалеке от
нас оказался на жительстве и Левитан. Верстах в трех от нас, по ту сторону реки, на
большой Клинской дороге, находилась деревня Максимовка. В ней жил горшечник
Василий, горький пьяница, пропивавший буквально все, что имел, и не было времени,
когда жена его, Пелагея, не ходила брюхатой. Художник Левитан, приехавший на этюды,
поселился у этого горшечника. Как известно, на Левитана находили иногда припадки
меланхолии. В таких случаях он брал ружье и уходил на неделю или на две из дому и не
возвращался до тех пор, пока жизненная радость не охватывала его снова. Он или сидел,
мрачный и молчаливый, дома, в четырех стенах, и ни с кем не разговаривал, или же, как
дух изгнания, скрестив на груди руки и повесив голову на грудь, блуждал в одиночестве
невдалеке.
Как-то лил несколько дней подряд дождь, унылый, тоскливый, упорный, как
навязчивая идея. Пришла из Максимовки жена горшечника пожаловаться на свои болезни
и сообщила, что ее жилец Тесак (Исаак) Ильич захворал. Для Чеховых было приятным
открытием, что Левитан находился так близко от Бабкина, и брату Антону захотелось его
повидать. Мы уже отужинали, дождь лил как из ведра, в большой дом (к Киселевым) мы
не пошли, и предстоял длинный вечер у себя дома.
– А знаете что? – вдруг встрепенулся брат Антон. – Пойдемте сейчас к Левитану!
Мы (Антон Павлович, брат Иван и я) надели большие сапоги, взяли с собой фонарь
и, несмотря на тьму кромешную, пошли. Спустившись вниз, перешли по лавам через реку,
долго шлепали по мокрым лугам, затем по болоту и, наконец, вошли в дремучий
Дарагановский лес. Было дико в такую пору видеть, как из мрака к фонарю протягивались
лапы столетних елей и кустов, а {159} дождь лил, как во время Ноева потопа: в локоть
толщиной. Но вот и Максимовка. Отыскиваем избу горшечника, которую узнаем по битым
вокруг нее черепкам, и, не постучавшись, не окликнув, вламываемся к Левитану и
наводим на него фонарь.
Левитан вскакивает с постели и направляет на нас револьвер, а затем, узнав нас, он
хмурится от света и говорит:
– Чегт знает, что такое!.. Какие дугаки! Таких еще свет не пгоизводил!..
Мы посидели у него, посмеялись, брат Антон много острил, и благодаря нам
развеселился и Левитан.
А несколько времени спустя он переселился к нам в Бабкино и занял маленький
отдельный флигелек. Брат Антон настоял на том, чтобы вместе с ним там поселился и я, и,
таким образом, моя жизнь с Левитаном потекла совместно. Один из Чеховых80 написал
стихи следующего содержания:
А вот и флигель Левитана,
Художник милый здесь живет,
Встает он очень, очень рано
И, вставши, тотчас чай он пьет...
И так далее.
У Левитана было восхитительно благородное лицо, – я редко потом встречал такие
выразительные глаза, такое на редкость художественное сочетание линий. У него был
большой нос, но в общей гармонии черт лица это вовсе не замечалось. Женщины
находили его прекрасным, он знал это и сильно перед ними кокетничал. Для своей
известной картины «Христос и грешница» художник Поленов взял за образец его лицо, и
Левитан позировал ему для лица Христа. Левитан был неотразим для женщин, и сам он
был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с разными
глупостями, до выстрелов включительно. С первого же {160} взгляда на
заинтересовавшую его женщину он бросал все и мчался за ней в погоню, хотя бы она
вовсе уезжала из Москвы. Ему ничего не стоило встать перед дамой на колени, где бы он
ее ни встретил, будь то в аллее парка или в доме при людях. Одним женщинам это
нравилось в нем, другие, боясь быть скомпрометированными, его остерегались, хотя
втайне, сколько я знаю, питали к нему симпатию. Благодаря одному из его ухаживаний он
был вызван на дуэль на симфоническом собрании, прямо на концерте, и тут же в антракте
с волнением просил меня быть его секундантом. Один из таких же его романов чуть не
поссорил его с моим братом Антоном навсегда.
С. П. Кувшинникова.
С этюда худ. А. С. Степанова,
конец 1880-х годов.
Публикуется впервые.