– По пути в Крым Александр II заехал в Москву. О том, что он имел в виду посетить
театр, министр двора мне ничего не сообщал, а раз это было так, то, значит, можно было
оставаться уверенным, что царь вовсе не будет в театре. Я спокойно сидел у себя дома,
выпивая с приятелями, и, признаться, наклюкался так, что в пору было пускаться в пляс
или ехать к цыганам. Было уже восемь часов вечера. Как вдруг влетает ко мне чиновник
особых поручений и в волнении говорит, что царь неожиданно выразил желание
посмотреть балет и что министр двора приказывает мне тоже быть в царской ложе. Что тут
делать? Я еле держусь на ногах, а тут нужно отправляться немедленно в театр, да еще,
быть может, придется разговаривать с самим царем. Делать нечего, привожу себя в
порядок, надеваю мундир и вот эту самую шпагу и, благо близко, еду в театр. Царь уже в
ложе. Его окружает свита. Министр двора представляет ему в антракте меня, а в глазах у
меня все прыгает. Я ничего не могу понять и боюсь, как бы не потерять баланс. А надо
сказать, что Александр II говорил ужасно невнятно. Действие идет, я стою позади него, а
он то и дело оборачивается назад в мою сторону и что-то говорит, как индюк: «Бла-бла-
бла-бла!» Ровно ничего не понимаю! Опять: «Бла-бла-бла-бла!» Никак не могу сообразить,
спрашивает ли это он меня о чем-нибудь, призывает ли или просто говорит. Я только
почтительно наклоняю голову. Уже не помню, как я достоял до его отъезда из театра. В ту
же ночь министр двора уведомил меня, что его величество остался очень доволен мной и
спектаклем и выражает мне свое благоволение. Итак, {168} юноша, примите от меня эту
историческую шпагу и носите ее с честью, как Дон-Кихот!
Боясь, чтобы студенты не печатали прокламаций, им запрещено было новым уставом
издавать лекции. Профессора читали свои обычные курсы, совершенно не придерживаясь
предложенных им Победоносцевым программ, и не прошло и полугода, как сразу же
появились недоразумения. Делать репетиции в течение одной-двух недель сразу такой
массе студентов, какая была в тот год на юридическом факультете, было невозможно, а
производить семестровые экзамены значило бы вычеркнуть целый месяц полезного
времени на совершенно ненужную затею. Началась неразбериха. Мы, студенты, сами не
понимали, что от нас требовалось и чего не требовалось; зачеты производились
формально, и когда, наконец, мы прошли весь университетский курс, проехав его, как
скрипучая телега по рытвинам и ухабам, и, получив от университета свидетельство,
предстали в окончательном результате перед государственной комиссией, то получились
самые плачевные результаты. На государственной комиссии от нас требовали тех знаний,
какие были указаны в министерских программах и какие не были преподаны нам в
университете. Таким образом, мы прошли как бы два курса: один – по лекциям наших
профессоров и другой – по учебникам посторонних лиц, подогнанным к министерским
программам. В результате из 346 экзаменовавшихся получили диплом всего только 49
человек.
Вероятно, не без цели председателем комиссии назначен был прокурор Московской
судебной палаты Н. В. Муравьев, тот самый, который выступал обвинителем в процессе 1
марта. Но он с первых же дней стал на сторону экзаменовавшихся и то и дело тут же во
время экзаменов, при нас, посылал министру Делянову телеграммы, прося у него то одной
льготы, то другой. Ми-{169}нистерство неожиданно пошло навстречу. На последних
экзаменах уже не было ни председателя, ни членов комиссии, а экзаменовали сами
профессора, каждый в одиночку, и уже по своей программе. На экзамене по церковному
праву, предмету довольно трудному и обширному, устав уже от месячных требований, мы
обратились к профессору А. С. Павлову с просьбой, чтобы он экзаменовал нас не слишком
строго.
– Чего уж там строго! – ответил нам старик. – Приказано вас всех пропустить, так
чего уж!
И он стал всем ставить «удовлетворительно», сплеча и не экзаменуя вовсе.
Когда я поступил в университет, брат Антон уже целый год был врачом. Жили мы
тогда на Якиманке, где на дверях его квартиры была прибита дощечка с надписью:
«Доктор А. П. Чехов». Он еще колебался, придерживаться ли ему одной только