у колес мельницы, ловили рыбу и разговаривали на литературные и общественные темы.
Оба из народа, оба внуки бывших крепостных и оба одаренные от природы громадными
талантами и отличавшиеся редкой образованностью, они чувствовали друг к другу
сильную симпатию. Эта дружба повлекла за собой громадную переписку, которая
продолжалась затем долгие годы и кончилась только во время известного процесса
Дрейфуса, когда «Новое время» резко и недобросовестно стало на сторону его
обвинителей.
Старик до самой смерти продолжал любить Чехова, но охлаждение со стороны
молодого писателя, начавшееся еще за границей, во время самого разбирательства дела
Дрейфуса, продолжалось и в России. Не разрывая сразу, Чехов переписывался с
Сувориным все реже и реже; время, отделявшее их друг от друга, пространство тоже
делали свое дело, и, наконец, переписка эта, содержавшая в себе столько удивительных
мыслей, столько новых и оригинальных суждений и так характеризовавшая Чехова как
мыслителя, прекратилась совсем. Литература, суд, управление, общественная жизнь – все,
что глубоко захватывало Антона, вызывало в нем живой интерес, находило отражение в
переписке его с Сувориным.
Сын простого солдата, сражавшегося при Бородине {178} Суворин выдержал
экзамен на звание
Мих. П. Чехов в усадьбе Линтваревых «Лука».
Фотография 1890 г. {179}
приходского учителя и занимался педагогией в уездных училищах Боброва и Воронежа.
Но влечение к литературе заставило его писать то стихи, то прозаические пустячки и
помещать их в разных столичных журналах, пока наконец он не сделался в начале
шестидесятых годов постоянным сотрудником в «Русской речи», издававшейся известной
графиней Салиас, и не переехал в Москву. Он очень любил вспоминать об этом времени и
часто мне о нем рассказывал. Он имел привычку во время таких рассказов ходить взад и
вперед по комнате, и я помню, как я уставал, следуя за ним, но всегда слушал его с
большим удовольствием. Он рассказывал очень образно, с тонким юмором, пересыпая
свою речь удивительными сравнениями, и часто делал отступления в сторону, так как его
то и дело осеняли все новые и новые мысли. Он рассказывал мне, как, приехав в Москву,
он попал в самую тяжкую бедность. Надежды на литературный заработок, который
обеспечил бы его в столице, не оправдались, и ему пришлось поселиться не в самой
Москве, а за семь верст от нее, в деревне Мазилово, и каждый день босиком, для
сбережения обуви, ходить в город в редакцию. Когда забеременела у него жена и не было
даже копейки на акушерку – а роды уже приближались, – он пришел в отчаяние и, не
достав денег, в бессилии опустился на лавочку на Сретенском бульваре. Далее я буду
писать уже со слов моего брата Антона Павловича. Когда Суворин сидел на лавочке,
какой-то молодой человек с большой папкой под мышкой подсел к нему. Они
разговорились. Молодого человека тронуло его положение. Он полез в карман и вынул
оттуда пакет с пятью сургучными печатями.
– Вот маменька прислала мне пятнадцать рублей, – сказал он. – Я их только что
получил в почтамте. Если хотите, возьмите их. {180}
Это было находкой для Суворина. Чтобы не остаться в долгу, он спросил у молодого
человека, кто он и как его зовут.
Это оказался В. П. Буренин, тогда еще только ученик Училища живописи, ваяния и
зодчества, а впоследствии известный памфлетист и критик «Нового времени».
Из Москвы А. С. Суворин переехал в Петербург, где сделался ближайшим
сотрудником коршевских «С.-Петербургских ведомостей» и писал там под псевдонимами
«А. Бобровский» и «Незнакомец». Это был самый пышный расцвет Суворина как
журналиста. Его фельетонами зачитывались. В них он, как говорится, бил не в бровь, а
прямо в глаз, за что и был приговорен на целые полгода к тюремному заключению. От
него доставалось всем сильным мира сего, при этом он так искусно обличал их, что трудно
было к нему придраться. Газета «С.-Петербургские ведомости» была казенной, и
исключительно из-за фельетонов А. С. Суворина ее отобрали от В. Ф. Корша, передали