Петербург на цензуру. Работа кипела. Брат Антон писал, Соловцов сидел сбоку и
подгонял, я переписывал – и, таким образом, пьеса к сроку была готова, прошла несколько
раз подряд, автор получил за нее тысячу рублей сполна. Соловцов все-таки «прогорел», а
брат Антон остался своей пьесой недоволен. Да и нельзя было остаться ею довольным.
«Леший» был написан наспех и поставлен у Соловцова ужасно. Необыкновенно тучная и
громоздкая актриса М. М. Г.91 взяла на себя роль молоденькой первой инженю; первый
любовник Рощин-Инсаров, объясняясь перед ней в любви, не мог заключить ее в свои
объятия и называл ее прекрасной. Зарево лесного пожара было таково, что возбуждало
усмешки. Брат Антон тогда же снял «Лешего» с репертуара, долго держал его в столе, не
разрешая его ставить нигде, и только несколько лет спустя переделал его до
неузнаваемости, дав ему совершенно другую структуру и заглавие. Получился «Дядя
Ваня». В «Лешем» Антону Павловичу очень понравился актер Зубов, и действительно,
этот премьер абрамовской сцены был тогда великолепен.
В это время Антона Павловича изводили приступы кашля, особенно по ночам.
Незаметно, но настойчиво этот кашель подготовлял почву для серьезной его болезни, но
он не хотел обращать на него внимание и серьезно лечиться. Первое кровохарканье
случилось с ним еще в 1884 году в Московской судебной палате, когда он вел {200} для
«Петербургской газеты» записки по известному Рыковскому процессу. Сущность этого
процесса была такова. В маленьком провинциальном городишке Скопине Рязанской
губернии некто купец Рыков открыл банк и благодаря широковещательной рекламе стал
стягивать к себе капиталы со всей России. В надежде получить громадные проценты на
вклады, которые обещал Рыков, к нему стали посылать свои сбережения деревенские
попы и дьяконы и мелкое провинциальное чиновничество. Банк стал оперировать целыми
миллионами. Рыкова выбрали в городские головы, он стал украшать Скопин и превратил
его из убогого городишка в приличный город; все ему верили, правление банка шло у него
на поводу, и все шло благополучно до тех пор, пока, как говорили тогда, великие князья и
генерал-губернаторы не стали черпать из его кассы в долг без отдачи. Правда, Рыков
получал медали, ордена, но все это не восполняло кассы. В результате – крах банка, и
Рыков вместе со всем своим правлением и бухгалтерами оказался на скамье подсудимых.
Следствие было подстроено так, что во всем должен был оказаться главным растратчиком
Рыков, что он ел омаров, раков-бордолез и пил шампанское. Стоило только ему на суде
открыть рот, чтобы указать, кто именно его разорил, как прокурор тотчас же лишал его
слова, и его выводили из залы суда обратно в подследственную комнату и приставляли к
нему стражу. На этом процессе, на котором брату Антону приходилось просиживать в
течение целых двух недель буквально и дни и ночи и в то же время писать дома в газеты, с
ним приключился его первый припадок кровохарканья. Но болезнь его в своем настоящем
значении стала выясняться для его семьи только много лет спустя, уже в Мелихове, когда
писателя пришлось почти насильно отвезти в клинику в Москву. Особенно тяжело прошла
для него свирепствовавшая в 1888 году инфлуэн-{201}ца, которую он перенес в Москве,
но и при ней, как, впрочем, и всегда, он не давал врачам выслушивать себя и поставить
точный диагноз.
Особенно сильно кашлял брат Антон, когда мы жили на Кудринской-Садовой. Мы
занимали там узенький странной архитектуры двухэтажный дом. В нижнем этаже
помещались кабинет и спальня брата, моя комната, парадная лестница, кухня и две
комнаты для прислуг. В верхнем – гостиная, комнаты сестры и матери, столовая и еще
одна комната с большим фонарем. На моей обязанности лежало зажигать в спальне у
Антона на ночь лампаду, так как он часто просыпался и не любил темноты. Нас отделяла
друг от друга тонкая перегородка, и мы подолгу разговаривали через нее на разные темы,
когда просыпались среди ночи и не спали. Вот тут-то я и наслушался его кашля.
В это время Антон Павлович не мог оставаться один. У нас вечно толклись молодые
люди, наверху играли на пианино, пели, вели шутливые разговоры, а внизу он сидел у
своего стола и писал. Но эти звуки только подбадривали его. Он не мог жить без них: он