билет составляло целый подвиг.
Посетил нас на Кудринской-Садовой и артист В. Н. Давыдов – светило коршевской и
александринской сцены. Это был прямо-таки необыкновенный человек. При своей
тучности он был чрезвычайно подвижен. Он изображал, например, балерину, как она
танцует самые замысловатые танцы, – и вам и в голову не пришло бы, что перед вами
вовсе не балерина, а толстый мужчина. Тогда только что из-под пера Льва Толстого вышла
«Власть тьмы». Давыдов разыграл нам ее у нас же в гостиной на все голоса, причем у него
бесподобно вышла Анютка. Это был очень просвещенный человек. Когда он служил у
Корша, то играл заглавную роль в чеховском «Иванове», и благодаря ему же увидел свет и
одноактный этюд Чехова «Калхас» («Лебединая песня»). Я был тогда на первом
представлении. Этот этюд был мне известен во всех подробностях, потому что я его
переписывал не раз. И, батюшки-светы, сколько в него вставил тогда «отсебятины»
Давыдов! И про Мочалова, и про Щепкина, и про других актеров, так что едва можно
было узнать оригинал. Но в общем вышло недурно и так талантливо, что брат Антон не
обиделся и не возразил. Давыдов неподражаемо рассказывал случаи из провинциальной
актерской жизни, причем тут же разыгрывал все сцены в лицах, и нужно было быть очень
флег-{206}матичным человеком, чтобы не почувствовать после его рассказов боли в
брюшине от смеха.
Приехал к нам туда в первый раз и издатель «Осколков» Н. А. Лейкин. Низенький,
широкоплечий и хромой на одну ногу, он представлял собою очень оригинального
человека. Отличаясь большим, своеобразным гостеприимством, он и сам любил бывать в
гостях, что называется – рассесться, снять сюртук и целые часы провести за столом. Он в
компании любил здорово «урезать» и после сытного, обильного ужина посылал за
отвратительной «углицкой» копченой колбасой и ел ее с наслаждением. Лейкин был
самородком. Из крестьян Ярославской губернии, он был привезен в Питер и отдан там в
лавочники, но благодаря своему дарованию выбился в люди, сделался писателем, стал
домовладельцем, гласным Думы и одним из заправил Городского кредитного общества. Он
написал, по его словам, свыше 20 тысяч рассказов и сценок и всегда с гордостью и
достоинством носил звание литератора. Его дом на Дворянской улице был открыт для
всех. Он очень любил угостить приятеля и, чтобы показать ему, как он к нему расположен
и как ничего не жалеет для него, всегда указывал цену того, чем угощал:
– Кушайте этот балык. Он стоит 2 рубля 75 копеек за фунт. Выпейте этой марсалы. Я
заплатил за нее 2 рубля 80 копеек за бутылку. Вот эти кильки вовсе не 45-копеечные, а
стоят целых 60 копеек жестянка.
Бездетный, живя лишь с супругой Прасковьей Никифоровной, он купил для себя
огромное имение графа Строганова на Неве, с целым дворцом. Когда приехал к нему туда
брат Антон и Лейкин повел его по комнатам и стал показывать ему свой дворец, то Антон
Павлович удивился и спросил его:
– Зачем вам, одинокому человеку, вся эта чепуха?
Лейкин ответил: {207}
– Прежде здесь хозяевами были графы, а теперь – я, Лейкин, хам.
Последний раз я встретил его в Петербурге на банкете печати в честь французской
прессы, устроенном во время приезда в Петербург французской эскадры с президентом
Лубе. Лейкин ударял себя кулаком в грудь, на глазах у него появились слезы, и он сказал:
– Я Чехова родил!
Этот грандиозный банкет происходил в ресторане «Медведь» на Большой
Конюшенной. Было приглашено свыше тысячи человек, среди которых важно
расхаживали представители французской прессы, приехавшие в Петербург вместе со
своим президентом Лубе фабриковать франко-русский союз и раздувать таковые же
симпатии. Среди них выделялся редактор газеты «Фигаро» Гастон Кальметт. Только утром
в тот день все они были пожалованы русскими орденами и надели их на себя. Было как-то
неловко видеть человека во фраке с орденом Станислава 3-й степени, болтавшимся в
петличке, то есть с таким орденом, какой у нас стыдились надевать на себя сколько-нибудь
уважавшие себя чиновники. Между тем, награждая французов орденами, почему-то
страшно на них поскупились. Так, например, сам Гастон Кальметт получил только Анну