на шею, хотя, по-видимому, был очень доволен.
Гостям были предложены концерт и ужин, которым устроители банкета хотели
пустить французам пыль в глаза и показать, что такое русское гостеприимство. Танцевала
Кшесинская, пела сверкавшая брильянтами Вяльцева, неистовствовал цыганский хор.
Зернистая икра, осетрина, балыки, красный борщ из свеклы и прочие национальные
представители русского чревоугодия были в изобилии. Суворин был избран в
председатели и обратился к гостям с приветствием на французском языке. Начались речи с
обеих сторон. Затем – тосты за {208} Россию и Францию, за собратьев по перу, за седьмую
великую державу (то есть за печать) и так далее, а один из русских представителей печати
постучал палкой об стол и, когда водворилась тишина, очевидно в пику «Новому
времени», провозгласил следующий тост:
– Поднимаю бокал за А. С. Суворина и мадам Анго.
– За кого? – спросил не расслышавший Суворин.
– За А. С. Суворина, – поправился писатель, – и за мадам Адан93.
Мих. П. Чехов-студент.
Фотография 1888 г.
Не поняв, в чем дело, оркестр заиграл туш. Русские почувствовали томительную
неловкость, а французы, не зная ни одного слова по-русски, стали неистово аплодировать.
Тяжелое напряжение рассеялось только благодаря цыганам, которые вслед за этим
инцидентом так завопили и затопали ногами, что своим шумом покрыли все русские и
французские голоса.
Не помню, кто именно, но, кажется, тот же Лейкин привел к нам писателя Н. С.
Лескова94. Тогда это был уже седой человек с явными признаками старости и с грустным
выражением разочарования на лице. Он привез с собой в подарок брату Антону
Павловичу свою книжку «Левша» с надписью, но мы давно уже были {209} знакомы с
Лесковым как с писателем по его романам «Соборяне» и «Запечатленный ангел», которые
нам очень нравились. К «Мелочам архиерейской жизни» мы относились как к
юмористическому произведению, а «Некуда» и «На ножах» положительно нас
разочаровали. Эти два романа сильно вооружили в свое время читателей против их автора,
испортили его репутацию, и бедняга Лесков заведомо был причислен к яростным
реакционерам. К старости он сознал свои ошибки, искренне раскаивался в содеянных им
романах, и, когда посетил брата Антона, глаза его наполнились слезами и он сказал:
– Вы – молодой писатель, а я – уже старый. Пишите одно только хорошее, честное и
доброе, чтобы вам не пришлось в старости раскаиваться так, как мне.
В это время он уже исповедовал непротивление злу, был вегетарианцем; своим
ласковым, мягким обращением Лесков произвел на нас трогательное впечатление. Как раз
против нашего дома на Кудринской-Садовой помещалась редакция журнала «Артист».
Издателем его был Ф. А. Куманин, высокий, крупный человек, сопевший при разговоре, за
что брат Антон и прозвал его «Сапегой». В этом «Артисте» печатались пьесы брата
«Медведь», «Предложение» и другие, там же нашли себе приют и два моих водевиля95. По
тому времени это был очень хороший, изящный журнал, в котором принимали участие
лучшие силы. Между прочим, в нем поместила свое первое драматическое произведение
«Летняя картинка» Татьяна Львовна Щепкина-Куперник. Я не знаю в точности, были ли с
нею знакомы раньше мой брат и сестра, но только я лично имел удовольствие
познакомиться с нею именно тогда; ее привел к нам Ф. А. Куманин. Это была
малюсенькая, живая, интересная девушка, очень остроумная. Тогда я торопился с
изучением языков и даже получил от Лики Мизиновой прозвание «Английская
грамматика», так как всегда появлялся сре-{210}ди гостей с учебником в руках, – и меня
сразу же поразило в Татьяне Львовне, тогда совсем еще юной девушке, чуть не
гимназистке, ее основательное знание языков. Она стала бывать у нас, приезжала потом в
Мелихово и в шутку приставала к моей матери, принимавшей это всерьез:
– Мамочка, выдайте меня замуж за вашего Мишу!
Мать слишком была тактична, чтобы вмешиваться в мою судьбу, и не знала, что ей
ответить. Однажды, когда я находился в отсутствии, Татьяна Львовна прислала мне