раньше, то пришлось спешить, и мы с матерью, которая в это время гостила у меня в
Алексине, решили выехать к нему навстречу в Тулу, так как добраться до Москвы раньше
его мы все равно не успели бы. Когда мы подъехали к Туле, скорый поезд, на котором ехал
Антон, уже прибыл с юга, и брат обедал на вокзале в обществе мичмана Глинки,
возвращавшегося с Дальнего Востока в Петербург, и какого-то странного с виду человека-
инородца, с плоским широким лицом и с узенькими косыми глазками. Это был главный
священник острова Сахалина, иеромонах Ираклий, бурят, приехавший вместе с Чеховым и
Глинкой в Россию и бывший в штатском костюме нелепого сахалинского покроя. Антон
Павлович и Глинка привезли с собою из Индии по комнатному зверьку мангусу103, и, когда
они обедали, эти мангусы становились на задние лапки и заглядывали к ним в тарелки.
Этот сахалинский иеромонах с плоской, как доска, физиономией и без малейшей
растительности на лице и эти мангусы казались настолько диковинными, что вокруг
обедавших собралась целая толпа и смотрела на них разинув рты. {226}
Письмо Мих. П. Чехова к А. П. Чехову из Святых Гор Харьковской
губернии на Сахалин, на английском языке104.
Публикуется впервые. Архив С. М. Чехова. {227}
Сахалин. Александровск. Порт. Акварель С. С. Чехова, 1958.
Дом-музей А. П. Чехова в Ялте.
– Это индеец?– слышались вопросы. – А это обезьяны?
После трогательного свидания с писателем я и мать сели с ним в один и тот же вагон,
и все пятеро покатили в Москву. Оказалось, что, кроме мангуса, брат Антон вез с собой в
клетке еще и мангуса-самку, очень дикое и злобное существо, превратившееся вскоре в
пальмовую кошку, так как продавший ее ему на Цейлоне индус попросту надул его и
продал ее тоже за мангуса.
В Москву мы приехали уже при огнях, и не успел наш поезд подойти к вокзалу, как в
вагон ворвалась дама с криками: «Где сын? Где сын?» – и бросилась обнимать Глинку. Это
была его мать, баронесса Икскуль, выехавшая к нему навстречу из Петербурга.
С вокзала поехали домой на Малую Дмитровку, в {228} дом Фирганга: брат Антон с
матерью впереди, а я с «индейцем» позади. Почтенный бурят остановился у нас. По
приезде спустили мангуса с веревочки, чтобы дать ему отдохнуть с дороги, и отворили
дверцу клетки пальмовой кошки. Она тотчас же выскочила из нее и забилась глубоко под
библиотечный шкаф, из-под которого вылезала потом очень редко, да и то большею
частью только по ночам, чтобы есть. Мангус с первых же минут почувствовал себя в
Москве как дома. Он сразу вообразил себя хозяином, и не было никакой возможности
унять его любопытство. Он то и дело вставал на задние лапки и совал свою острую
мордочку положительно повсюду, в каждую щелочку, в каждое отверстие. Ничего не
ускользало от его внимания. Он выскребывал грязь из узеньких щелочек в паркете,
отдирал обои и смотрел, нет ли там клопов, прыгал на колени и совал нос в стаканы с
чаем, перелистывал книги и залезал лапкой в чернильницу. Раза два или три он
поднимался на задние лапки и заглядывал в горящую лампу сверху. Когда он оставался в
комнате один, то начинал тосковать, и когда к нему возвращались, он искренне радовался,
как собака. К сожалению, сожительство с ним в тесной квартире, да еще зимой, и в
особенности с пальмовой кошкой, на которую он ожесточенно нападал, оказалось очень
неудобным. В своих экскурсиях за мухами, пауками и вообще из-за необыкновенного
любопытства мангус так много портил вещей, так много рвал одежды, обоев и обуви, а
главное – ставил Антона Павловича в такое подчас неловкое положение перед
посещавшими его знакомыми, что все мы с нетерпением ожидали лета, когда можно будет
выехать на дачу и предоставить мангусу свободу на лоне природы. Когда к нам приходил
кто-нибудь из гостей и оставлял в прихожей на окошке шляпу или перчатки, можно было
смело ожидать, что мангус найдет способ туда проникнуть, вывернуть наизнанку {229}
перчатки и разорвать их и сделать кое-что неприличное в цилиндр.
Что же касается пальмовой кошки, то она так и не привыкла к человеку. Все время
она пряталась, уединялась, а когда приходили к нам полотеры и, разувшись, начинали