– Ну, теперь водяной вопрос для Мелихова решен. Теперь бы еще выстроить новую
усадьбу у пруда или перенести эту в другой участок. Вот было бы хорошо! Воображаю,
как будет на земле великолепно через двести – триста лет.
И он серьезно стал помышлять о постройке усадьбы. Творческая деятельность была
его стихией. Он сажал маленькие деревца, разводил из семян ели и сосны, заботился о
них, как о новорожденных детях, и в своих мечтах о будущем был похож на того
полковни-{252}ка Вершинина, которого
«А. П. Чехов перед своим портретом в Третьяковской галерее».
Шарж А. А. Хотяинцевой. Акварель, 1898.
Дом-музей А. П. Чехова в Москве.
сам же вывел в своих «Трех сестрах».
Зима 1893 года была в Мелихове суровая, многоснежная. Снег выпал под самые
окна, отстоявшие от земли аршина на два, так что прибегавшие в сад зайцы становились
на задние лапки перед самыми стеклами окон кабинета Антона Павловича. Расчищенные в
саду дорожки походили на траншеи. Мы зажили монастырской жизнью отшельников.
Мария Павловна уезжала в Москву на службу, так как была в это время учительницей
гимназии, в доме оставались только брат Антон, отец, {253} мать и я, и часы тянулись
необыкновенно долго. Ложились еще раньше, чем летом, и случалось так, что Антон
Павлович просыпался в первом часу ночи, садился заниматься и затем укладывался под
утро спать снова. Он в эту зиму много писал.
Но как только приезжали гости и возвращалась из Москвы сестра Маша, жизнь
круто изменялась. Пели, играли на рояле, смеялись. Остроумию и веселости не было
конца. Евгения Яковлевна напрягала все усилия, чтобы стол по-прежнему ломился от яств;
отец с таинственным видом выносил специально им самим заготовленные настоечки на
березовых почках и на смородинном листу и наливочки, и тогда казалось, что Мелихово
имеет что-то особенное, свое, чего не имели бы никакая другая усадьба и никакая другая
семья. Антон Павлович всегда был особенно доволен, когда приезжали к нему
«прекрасная Лика» и писатель Потапенко. Мы поджидали их с нетерпением, то и дело
поглядывая на часы и отсчитывая минуты. Когда слышались, наконец, бубенчики и скрип
снега под полозьями саней, подъезжавших к крыльцу, то мы все бросались в прихожую и,
не давая раздеваться гостям, заключали их в объятия. Тогда уже дым поднимался
коромыслом, ложились спать далеко за полночь, и в такие дни Антон Павлович писал
только урывками, только потому, что это было его потребностью. И всякий раз, урвав
минутку, он писал строчек пять-шесть и снова поднимался и шел к гостям.
– Написал на шестьдесят копеек, – говорил он улыбаясь.
Случалось, что в это же самое время, по другую сторону его письменного стола,
усаживался писать срочную работу и Потапенко. Пока Чехов сидел за пятью-шестью
строками, Потапенко отмахивал уже целые поллиста, а то и больше. {254}
И я однажды слышал такой их разговор:
Чехов. Скажи, пожалуйста, Игнатий Николаевич, как это ты ухитряешься так скоро
писать? Вот я написал всего только десять строк, а ты накатал уже целые поллиста.
Потапенко (не отрывая глаз от бумаги). Есть бабы, которые не могут разрешиться от
бремени в течение целых двух суток, а есть и такие, которые рожают в один час.
Вообще Потапенко писал много и быстро. Его произведения появлялись почти во
всех тогдашних толстых и тонких журналах, но у него было столько обязательств, столько
ему приходилось посылать алиментов туда и сюда, что никаких заработков ему не хватало.
Он вечно нуждался и всегда был принужден брать авансы под произведения,
находившиеся еще на корню и даже еще копошившиеся, а может быть, даже и не
копошившиеся у него в голове. По части умения «вымаклачить» от какой-нибудь редакции
аванс он был вне всякой конкуренции. Никто, кроме него, не мог сделать это так
артистически. При этом он умел получить непременно крупную сумму, тогда как от всех
прочих сотрудников редакторы отделывались только крохами.
– Единственное место, где нельзя получить аванса, – шутил Потапенко, приезжая к
нам, – это Мелихово. Здесь и я не сумел бы вымаклачить ничего.