странно, каждую весну и каждый конец лета я всегда страдал бессонницами. Антон
Павлович говорил, что это во мне – атавизм, что это говорят во мне предки, которым из
поколения в поколение каждую весну нужно было вставать до зари, чтобы пахать, а
каждый конец лета, чтобы заниматься уборкой хлеба. Поэтому, чтобы покрепче спать
ночью, я, насколько хватало сил, старался не спать днем, хотя и очень хотелось.
Сижу я как-то после обеда у самого дома на лавочке, и вдруг выбегает брат Антон,
как-то странно начинает ходить и тереть себе лоб и глаза. Мы все уже привыкли к его
«дерганьям» во сне, и я понял так, что это его «дернуло» и он выскочил в сад, не успев
еще хорошенько прийти в себя.
– Что, опять, дернуло?– спросил я.
– Нет, – ответил он. – Я видел сейчас страшный сон. Мне приснился черных монах.
Впечатление черного монаха было настолько сильное, что брат Антон еще долго не
мог успокоиться и долго потом говорил о монахе, пока, наконец, не написал о нем свой
известный рассказ. Мне до сих пор непонятно и странно только одно: почему в письме к
Суворину от 25 января 1894 года (то есть, полгода спустя после описанного случая) сам
Антон Павлович говорит следующее: «Монах же, несущийся через поле, приснился, мне,
и я, проснувшись утром, рассказал о нем Мише». Эпизод этот произошел не утром, а в два
часа дня, после послеобеденного сна. Впрочем, дело было летом, а письмо было написано
зимой, так что не мудрено было и забыть. Да и сущность рассказа брата не в часе.
Шли месяцы, Мелихово менялось с каждым днем. Бывали моменты, когда всего
Антона Павловича положительно охватывала радость, но усилившийся геморрой не давал
ему покоя, мешал ему заниматься, наводил {260} на него хандру и мрачные мысли и делал
его раздражительным из-за пустяков. А тут еще стал донимать его и кашель. В
особенности он беспокоил его по утрам. Прислушиваясь к этому кашлю из столовой, мать,
Евгения Яковлевна, вздыхала и поглядывала на образ.
– Антоша опять пробухал всю ночь, – говорила она с тоской.
Но Антон Павлович даже и вида не подавал, что ему плохо. Он боялся нас смутить, а
может быть, и сам не подозревал опасности или же старался себя обмануть. Во всяком
случае, он писал Суворину, что будет пить хину и принимать любые порошки, но
выслушать себя какому-нибудь врачу не позволит. Я сам однажды видел мокроту писателя,
окрашенную кровью. Когда я спросил у него, что с ним, то он смутился, испугался своей
оплошности, быстро смыл мокроту и сказал:
– Это так, пустяки... Не надо говорить Маше и матери.
Ко всему этому присоединилась еще мучительная боль в левом виске, от которой
происходило надоедливое мелькание в глазу (скотома). Но все эти болезни овладевали им
приступами. Пройдут – и нет. И снова наш Антон Павлович весел, работает – и о болезнях
нет и помина.
Положение Мелихова на большой дороге из Лопасни в Каширу повлекло за собой то,
что к Антону Павловичу стали заезжать многие местные земцы и землевладельцы, были
ли они знакомы с ним или нет. Летом же 1893 года было в Мелихове особенно
многолюдно. Дом был битком набит приезжими. Спали на диванах и по нескольку человек
во всех комнатах; ночевали даже в сенях. Писатели, девицы – почитательницы таланта,
земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники с сынишками – все эти
люди, как в калейдоскопе, проходили сквозь Мелихово чередой. Антон Пав-{261}лович
при этом был центром, вокруг которого сосредоточивалось внимание всех: его искали,
интервьюировали, каждое его слово ловилось на лету. Но приезжали и люди, плохо
понимавшие, что такое деликатность: вваливались охотники с собаками, желавшие
поохотиться в чеховских лесах; одна девица, с головою, как определил Антон Павлович,
«похожей на ручку от контрабаса», с которой ни он сам, ни его семья не имели ровно
ничего общего, приезжала в Мелихово, беззастенчиво занимала целую комнату и жила
целыми неделями. Когда кто-нибудь из домашних деликатно замечал ей, что пора, мол,
понять, в чем дело, то она немедленно отвечала:
– Я в гостях у Антона Павловича, а не у вас.
Очень часто приезжал сосед, который донимал своим враньем и ни одной фразы не
начинал без того, чтобы не оговориться заранее:
– Хотите – верьте, хотите – нет...