можете еще мириться с таким подлым правительством?
Эти его слова в первую минуту меня немного удивили. Он разложил передо мной
английские и французские журналы и продолжал:
– Вот прочтите-ка, что пишут здесь про наших сатрапов да про Ивана
Кронштадского! Ведь это Азия! Народная истерия! А вот эта статья Жана Фико в «Revue
des Revues»*. Я удивляюсь, как они там в Петергофе не сгорают от стыда! А эта
дальневосточная аван-{275}тюра! Боже мой, зачем я еще живу на свете? Зачем я являюсь
еще свидетелем всех этих безобразий!
Я не прочитал принесенные И. А. Забелиным журналы, а просто их проглотил. Он
принес мне их еще целую кипу. И я очень благодарен ему, что он дал мне возможность
узнать то, чего, без его великодушной услуги, я не узнал бы ни за что на свете. После этого
я как-то сразу вырос в своих глазах, поумнел, точно с моих глаз спала завеса или точно я
пробудился от долгого сна.
Говоря о Ярославле, я хочу попутно рассказать, что тут мне удалось присутствовать
на двух редких событиях, очень интересовавших Антона Павловича: на
полуторастолетнем юбилее русского театра и на шестидесятилетнем юбилее поэта Л. Н.
Трефолева. Как известно, Ярославль – колыбель русского театра. На торжество
Ярославского театра – праотца всех русских театров – съехалось из столиц много
представителей печати, с которыми мне удалось возобновить знакомство, и, что главнее
всего, приехала труппа Александринского театра с Савиной и Варламовым во главе.
Несравненные артисты выступили в парадном спектакле в «Ревизоре», в котором приняли
участие В. Н. Давыдов, М. Г. Савина, К. А. Варламов, и я не помню, чтобы когда-нибудь я
видел лучшее исполнение. Артисты были вдохновлены не только самой пьесой, которая
им всегда так удавалась, и не только тем, что их слушала избранная, съехавшаяся на
торжество со всех концов России публика, но, как они мне говорили после спектакля, еще
и тем, что на их долю выпала высокая честь выступать в первом русском театре и именно
в такой великий для каждого сценического деятеля день.
Юбилей Л. Н. Трефолева праздновался в том же театре. Ярославский поэт Трефолев
был скромным, незаметным человеком, который для хлеба насущного служил в местном
Демидовском лицее делопроизводителем {276} и, кроме того, писал стихи, много
переводя польского поэта Сырокомлю; но самая его популярная вещь – это «Камаринский
мужик», сделавшийся народной песнью («Как по улице Варваринской шел Касьян, мужик
Камаринский» и так далее). Кому-то из местных жителей пришла в голову мысль почтить
юбилей Трефолева. Скоро нашлись сторонники этой мысли, был заарендован на один
вечер театр, на его сцене развернули громадный стол под зеленым сукном, за который
уселись местные представители печати и предержащие власти, послали за ничего не
подозревавшим Л. Н. Трефолевым, привезли его и усадили на самом видном месте.
Старенький, лысенький, похожий на общипанную ворону, юбиляр чувствовал себя
странно и не знал, что ему делать и куда девать руки. Как я узнал потом, ему неизвестна
была даже программа вечера, ему нечем было отвечать на адреса и приветствия, так как он
не успел заготовить и двух слов. А тут то и дело раздавалось:
– Леонид Николаевич! Ваша полувековая плодотворная и многополезная
деятельность...
И так далее. Музыка играла туш, певчие пели «славу», а бедный поэт только вставал
и, сложив крестообразно руки на груди, низко, в пояс, по-монашески кланялся на все
четыре стороны.
Но опять вернусь обратно в Мелихово.
В выстроенном для себя флигельке Антон Павлович написал свою пьесу «Чайка».
Он поставил ее на сцене петербургского Александринского театра, поехал туда сам и с
горечью писал оттуда сестре, что все кругом него злы, мелочны, фальшивы, что спектакль,
по всем видимостям, пройдет хмуро и что настроение у него неважное. В день первого
представления «Чайки» к нему поехала в Питер сестра, и, как она говорила мне потом, он
встретил ее на вокзале угрюмый, мрачный и на ее {277} вопрос, в чем дело, ответил, что
актеры пьесы не поняли, ролей вовсе не знают, автора не слушают...
Ставилась «Чайка» в бенефис комической актрисы Левкеевой, и публика ожидала и
от пьесы комического. Как передавала мне сестра дома, с первых же сцен в театре