Скоро и Михаил Васильевич, увлеченный созерцанием Марса, позабыл об участи Шарпа. Из всех пассажиров аэростата только одна Елена искренне пожалела его.
Глава XXVII
На одном из спутников Марса
Прошло около получаса с тех пор, как путешественники покинули комету. Увлекаемая мощной силой тяготения, она унеслась своим путем, между тем как аэростат продолжал подниматься по направлению к Марсу.
– Держитесь, сейчас мы перевернемся! – предупредил старый ученый своих спутников.
Все ухватились за борта корзины и едва успели принять эту предосторожность, как аэростат сделал отчаянный поворот вокруг своей оси.
– Мы вступили в пояс притяжения Марса? – спросил Гонтран профессора через разговорную трубку.
– Да, и вот это – Фобос! – отвечал тот, указывая рукой на небольшой кружок, блестевший на темном фоне неба красноватым светом.
– Долго мы будем спускаться?
– Я думаю, не больше часа.
Красный кружок увеличивался с каждым моментом. Казалось, не аэростат падает на поверхность его, а сам спутник Марса с головокружительной быстротой несется им навстречу.
Перегнувшись через борт корзины, они с любопытством разглядывали новый мир.
– Мы уже в атмосфере Фобоса, – сообщил дочери Михаил Васильевич, не спуская глаз с манометра, в одном колене которого ртутный столб быстро поднимался, а в другом опускался.
– Можно, значит, снять скафандры, папочка?
– Ну, нет; кто еще знает, какова эта атмосфера и можно ли нам дышать в ней? Подождем лучше высадки.
Дожидаться пришлось недолго: не прошло и четверти часа, как корзина аэростата стукнулась о твердую почву. К сожалению, путешественники решительно не могли рассмотреть, где они и что с ними делается: кругом царил беспросветный мрак.
За первым толчком скоро последовал второй, потом третий и так далее; корзину, видимо, тащило по поверхности почвы. Наконец, Сломка кинул якорь, висевший у борта корзины, и аэростат остановился.
– Ну, вылезайте! – пригласил своих спутников инженер.
Честь первым ступить на почву нового мира была предоставлена Михаилу Васильевичу, как главе экспедиции. За ним вышла Елена, сопровождаемая своим женихом. Далее следовал Фаренгейт. И вдруг, совершенно неожиданно, освобожденный от значительной тяжести груза, аэростат быстро рванулся вверх, вырвал неплотно засевший в почве якорь и исчез в темноте, унося в безоблачные пространства Сломку.
– Вячеслав, Вячеслав! – с отчаянием воскликнул Гонтран, забывая, что его голос не может быть слышен через скафандр.
Несколько минут путешественники стояли, не зная, что им сделать. Наконец старый ученый соединил свою разговорную трубку с аппаратом Фламмариона и успокаивающим тоном произнес:
– Не бойтесь за участь своего друга. Он смел, находчив и лучше знаком с аэростатикой, чем с астрономией. Наверное, через несколько времени он найдет средство спуститься вниз.
С подобным же утешением старый ученый обратился и к Фаренгейту, но практичного американца больше беспокоила участь его алмазов, чем судьба Сломки.
– Что теперь нам делать? – спросил профессора американец.
– Пойдемте вперед.
– А не лучше ли уснуть до утра? В этой адской темноте как раз сломаешь себе шею.
Михаил Васильевич усмехнулся.
– Пожалуй! – проговорил он.
Вскоре Фаренгейт, а за ним Елена и Гонтран, утомленные путешествием, крепко уснули, один только Осипов не хотел и думать о сне, углубившись в изучение поверхности Марса. Бинокль, с которым Фаренгейт никогда не расставался, сослужил астроному в этом отношении хорошую службу: через его сильные стекла Михаил Васильевич превосходно различал каналы, в разных направлениях пересекающие поверхность загадочной планеты, моря Маральди, Фламмариона, Деламбра и Беера, океан Ньютона, материки Гершеля и Коперника, острова Грина, Кассини, Секки и так далее.
Старый ученый долго не оторвался бы от своего излюбленного занятия, если бы солнечные лучи, почти мгновенно прогнавшие темноту, не скрыли поверхность Марса. Опустив бинокль, профессор подошел к спавшему американцу и, соединив с его аппаратом свою разговорную трубку, громко крикнул:
– Вставайте! Рассвело!..
Этот крик, раздавшийся внутри скафандра с силою грома, заставил сонного Фаренгейта опрометью вскочить на ноги и подпрыгнуть от неожиданности. Но его изумление еще более увеличилось, когда он увидел, что этот прыжок унес его на целый десяток сажен в воздух.
«Я разобьюсь вдребезги», – подумал несчастный, закрывая глаза.
Но прошло несколько минут, а ноги американца еще не ощущали под собою почвы. Наконец Фаренгейт открыл глаза и увидел, что он медленно и плавно опускается вниз, точно легкое перо, поднятое на воздух дуновением ветерка.