Зыбь, ураганный ветер, мороз, низовая метель, день, превращающийся в сумерки, делают стоянку судна у берега, а тем более любые грузовые работы, тяжелыми и опасными. Еще хуже, когда стоянка у берега невозможна, а разгрузиться нужно, и кроме работяги дизель-электрохода есть еще другое судно, оказавшееся впервые у побережья Антарктиды, причем его задача тоже совершенно однозначна – разгрузиться. Именно такая сложная ситуация сложилась в 1979 г., когда «Михаил Сомов» в свой январский заход к Мирному опорожнил трюмы лишь наполовину, а вернувшись сюда в апреле, провел к островам Хасуэлл танкер «БАМ». Емкости нефтебазы Мирного гудели вкрадчивой пустотой, топлива осталось на месяц, да и Восток, который снабжался санно-гусеничными поездами, выходящими из Мирного, мог дотянуть только до октября.
Танкер типа «БАМ» появился в южнополярных водах впервые, причем уже на переходе к станции Беллинсгаузен новичку изрядно досталось в «ревущих» и «неистовых» Южного океана: во время шторма в проливе Дрейка ударом волны у него вырвало из клюза якорь. Танкеры ходили к побережью Антарктиды и раньше. Но на первых порах на нефтебазы советских антарктических станций нужно было доставлять считанные сотни тонн топлива: автобензина, авиабензина, солярки, авиакеросина. Нас вполне устраивали небольшие танкеры типа «Эльбрус». Потом и станции разрослись, и судов, которые принимают участие в работах САЭ, стало больше, и многие из них (сейчас почти все) берут топливо либо с танкера, либо с нефтебазы станции Беллинсгаузен. Да и танкеры эти изрядно поржавели и сошли с морских трасс, уступив свое место судам побольше. Специально для плавания в полярных водах была заложена в Финляндии серия танкеров типа «БАМ», они стали ходить в Антарктику с 1979 г.
Слив топлива с этих танкеров на рейдах Молодежной и Мирного оказался процедурой более сложной, чем у танкеров типа «Эльбрус». Значительная осадка существенно ограничила возможности подхода крупнотоннажных танкеров к барьеру из-за подводных опасностей. Танкер «БАМ», например, во время своего первого рейса получил в районе Молодежной повреждения корпуса при ударе днищем во время зыби о камни. Кроме того, из-за большой длины, около 160 м, маневрирование среди подводных опасностей на подходах к берегу также значительно осложняло его работу, а в Мирном делало ее вообще невозможной. Дело в том, что нефтебаки в Мирном расположены на острове и на берегу, которые разделены нешироким проливом. Старые танкеры входили в этот пролив и, заведя концы на берег и на остров, становились поперек пролива, выдавая топливо во все емкости. Либо просто подходили вплотную к барьеру и, упершись в него носом и работая на упор, перебрасывали шланги и сливали топливо без заводки концов. Но в последние годы барьер в месте швартовки отступил на 100-200 м и вместо отступившего ледника появилось много подводных опасностей. Из-за большой длины стать на якоря поперек пролива танкер тоже не мог. Дно здесь – голая скала, якорь не держит, а попадет в расщелину – потеряешь совсем.
Мы подходили в ту осень к Мирному озадаченные сложившейся ситуацией. Классические способы разгрузки были невозможны. Нужно было искать новые варианты. Вначале старожилы Мирного извлекли из-подо льда старые понтоны. Заштопали, сделали плавучими и решили ставить контейнеры у борта «Михаила Сомова» на них. Затем буксировать мотоботами к мысу Мабус – точке, не вполне приемлемой для их разгрузки, но за неимением более приемлемых терпимой. Трудно сказать, чем бы это окончилось; на полпути между мысом Мабус и судном стоковый ветер, волна и плавучий лед убедили нас в том, что наша надежда на такой способ разгрузки лишена веских оснований. С мотобота были вынуждены обрубить буксирный конец, а полузатопленный понтон вынесло к острову Адамс, где он затонул.
Возможно, мы бы и после этого не оставили идею использовать для разгрузки понтоны – ничего более оригинального у нас под рукой не было, но, на наше счастье, усилился стоковый ветер, и в ожидании лучших времен мы притерлись к гряде айсбергов милях в шести-семи севернее Мирного.
«Ветер 25-27 м/с, порывы до 32, температура воздуха –20°С, низовая метель, видимость 100 м…» Это в Мирном. Каждое утро, пока мы ждем улучшения погоды, отстаиваясь на рейде Мирного, дежурный метеоролог с метеостанции передает нам эти малоутешительные сведения. Впрочем, все это видно и без информации метеоролога: вся кромка берега скрыта валом клубящегося снега, клочья метели гигантскими космами висят над ледниковым склоном, линия горизонта размыта снежным маревом и даже небо над материком, яркое и чистое, когда господствует антициклон, сейчас белесое и мутное, как в наших широтах при сухих пыльных ветрах. А что у нас, в 10 км от Мирного? Голубое небо и блистающее холодное солнце. Штиль с небольшой натяжкой – дуновение чего-то ледяного и эфемерного в воздухе чувствуется, но чашечки судовых анемометров почти неподвижны. Все наоборот: ждем не у моря погоды, а у берега. Низкое солнце раскрасило айсберги в традиционные антарктические цвета – от сине-фиолетовых до пурпурно-розовых. Стынет море, и по полям молодого льда важно шествуют к Мирному первые императорские пингвины. Прямо идиллия. Золотая осень по-антарктически. Приятно посмотреть. Это все из разряда приятных, но коротких минут, когда ты чувствуешь, что тебе повезло и немногим дано все это увидеть и ощутить.