Японцы – признанные доки по разного рода техническим новинкам и изобретениям – во время своего визита в Молодежную в 1967 г. по достоинству оценили это нехитрое, но чрезвычайно удобное изобретение. Их санно-гусеничный поезд появился у нас в разгар зимы, в августе. Языковой барьер нам помог преодолеть американский геохимик Мак-Намара, который уже несколько месяцев находился на Молодежной и неплохо освоил русский язык. Кое-кто из японцев с грехом пополам изъяснялся по-английски, и Мак-Намара стал непременным участником всех экскурсий японской группы по окрестностям Молодежной, ее лабораториям и научным полигонам. Мак-Намара с самого начала зимовки очень часто сопровождал нашу группу – гидрологов и топографов в поездках по побережью. Кольцевые буры мы использовали тогда и при работе на материковом льду для установки вех, необходимых при геодезической съемке. Но мне-то буры, конечно, были позарез нужны для работы на припае. Поскольку на припае я работал один, то для себя приберегал буры получше, а когда ехали на купол, я вручал уже отработанные: народу много, попотеют, но пробурят. Мак-Намара тоже потел со всеми и относился к детищу Черепанова весьма скептически. В его лексиконе быстро появилось слово «дерьмо», которым он и окрестил бур.
В окрестностях Молодежной много озер. И японцы попросили разрешения взять с них образцы льда, воды для физико-химических исследований. Естественно, они его получили, и, естественно, я предложил им свою помощь. Выехали на озеро. Японцы извлекли из чехла металлический цилиндр, на наружной стенке которого змеилась спираль, представлявшая собой ленту с режущими кромками. Цилиндр можно было наращивать, и внутренняя полость заполнялась ледовым керном, около 6 см в диаметре. Этот бур приводился во вращение усилиями двух человек, которые, упершись в горизонтальные штанги, закрепленные в верхней части цилиндра, ходили по кругу. Пришел и я со своей несерьезной по внешнему виду игрушкой. Мое появление с буром в руках было соответствующим образом прокомментировано Мак-Намарой, и японцы посмеялись вежливо, но дружно. Бур, конечно, у меня был опробованный, с новыми резцами. Соревнование началось. Пресный лед бурить намного тяжелее морского, а на озере он к этому времени достиг уже 220 см. Японцы по кругу, как загнанные лошади, меняясь каждые две-три минуты, ходили вокруг своего бура, я, стиснув зубы, демонстрировал легкость и непринужденность, да и бур шел в лед ходко. По мере состязания смех сменился вначале любопытством, затем уважением. Я проиграл две или три минуты. Но бурил один. И у меня был керн так керн – двухметровый красавец диаметром 19 см, на который взглянуть было любо-дорого, а у японцев какая-то оглобля, да еще развалившаяся при подъеме на несколько кусков. Нужно отдать должное: японцы могут не только вежливо и дружно смеяться, но и яростно аплодировать. Я был великодушен и подарил им керн и сказал по-русски, что такой пустяк не стоит благодарности. И посрамленный злопыхатель Мак-Намара все это перевел на английский язык и в знак победы поднял мою руку.
Потом Мак-Намара мог еще не раз убедиться в прекрасных качествах этого бура. Уже под занавес зимовки мне предстояло организовать временный пост по измерению уровня океана у подножия горы Вечерней. Подножие этой живописной горы, вместе с небольшим каменистым оазисом, где можно было найти и маленькие ущелья, и горы, и ступенчатые террасы с озерками пресной воды, упиралось в припай бухты Спунер. Так именуется юго-восточный угол залива Алашеева, куда впадают два довольно симпатичных ледника – Ассендера и Хейса. Ледник Ассендера с юга ограничивает купол полуострова Танг четко выраженной ложбиной, которая соединяет залив Алашеева с заливом Лена, располагающимся восточнее полуострова. Естественно было предположить, что полуостров этот вовсе не полуостров, а остров, а под ледником Ассендера есть сквозной проход из залива в залив. Есть проход – есть течения. В пользу предположения, что такой проход существует, свидетельствовало то, что глубины в бухте Спунер достигали 1000 м. Каковы они в заливе Лена, до сих пор неизвестно. И до моих попыток и много раз после нашей зимовки гидрологи пытались нащупать здесь течения, их скорость и направления. Опустить вертушку – прибор для определения течений, а тем более самописец течений, сделав лунку в полутораметровом льду, – операция трудоемкая. Причем ведь это не под носом у Молодежной, а в 20 км от нее. В один день нужно доехать, сделать лунку, опустить прибор, провести серию наблюдений и вернуться обратно. А тут гора Вечерняя всего в 2-3 км от того места, где желательно вертушку опустить и нащупать течения. Буры и весь нехитрый гидрологический багаж были погружены в вездеход, и «на недельку до седьмого» (а дело было как раз перед 7 ноября) я отправился на Вечерку. Когда я в балочке обосновался, установил в палатке самописец уровня и наладил наблюдения, пожаловал Эд Мак-Намара. Ему нужно было отобрать пробы для химического анализа со скал Вечерней, в колониях пингвинов, в общем, у него своя работа, у меня – своя, но вдвоем, конечно, веселее. Вечером, когда, раскочегарив соляровую печь, мы забирались в спальные мешки, Эд вспоминал свои довольно многочисленные и интересные странствия: Коста-Рика, Новая Зеландия, Аляска, зимовки на дрейфующем ледяном острове в Арктике, на мысе Барроу, в Мак-Мёрдо. Да и мне было что рассказать человеку, который ни разу не был в Советском Союзе. Ближайший к нам ледник Хейса периодически разражался оглушительным треском-выстрелом: в его толще возникали трещины, рушились ледяные мосты и перемычки, и приятно было ощущать, что ты не на зыбкой движущейся ледяной реке, а на ее крепких каменных берегах и все эти выстрелы для тебя холостые.