А он покончит с Маргаритой. Вернее, с ее независимостью.
Он повернулся к ней. Она лежала на диване. Голая. Волосы распущены,
закрывают грудь, руками прячет низ. И затравленно смотрит на него. Пусть
смотрит. Он ее хозяин, она его рабыня.
Нырков молча подошел к ней. Стянул с себя брюки. Снова навалился на нее,
подмял под себя. Еще немного, и он войдет в нее. Маргарита сопротивляется,
но ей не справиться с ним.
За окнами снова громыхнуло. Одна граната. Вторая... Только Ныркова этим
уже не отвлечь. Пусть Лозовой воюет. Пусть огрызается. А он тем временем
будет трахать Маргариту...
***
Рома расстрелял все четыре заряда. И увидел, как рядом неумело Артем
сорвал чеку с гранаты.
- Бросай!
Так же неумело он швырнул ее в сторону боевиков. Вторую гранату Рома у
него забрал. И сам швырнул вдаль. И накрыл цель. Один боевик упал на землю с
перебитыми ногами и вырванным низом живота.
- А теперь вперед!
Рома шел ва-банк. Без бронежилета, с двумя автоматами в руках он вырвался
из-за своего укрытия. Стрелять без пауз, точно в цель, уходить от огня. Ему
везло - с его умением и опытом ничто не помешало ему исполнить в точности
эту установку. Автомат стрелял не переставая, пули впивались в боевиков,
прошивали бронежилеты. А сам он прыжками уходил в сторону. А еще Артем
стрелял. Из-за укрытия.
Троих бойцов вывели из боя гранаты. Последних двоих расстрелял Рома
вместе с Артемом. Двое боевиков еще были живы.
- Вперед! - Рома рванул дальше. Добить поверженного врага он не мог.
Рука не поднималась. А зря.
Они уже подошли к дому, когда откуда-то со стороны крытого бассейна
выскочили трое. Рома среагировал мгновенно. Одного он подстрелил. И вместе с
Артемом залег. Но и враг тоже не собирался становиться удобной мишенью -
спрятался за высоким парапетом бордюра.
Рома выстрелил. Мимо. И тут какая-то сила заставила его обернуться назад.
Недобитый боец целился в него из автомата. Ствол смотрел прямо на него.
Палец на спусковом крючке. Положение неудобное - не уйти с линии огня. Да и
времени на это нет. И автомат на цель не развернешь - не успеешь. Что же
делать? Умирать...
Он не слышал выстрелов. Только визг отрикошетивших пуль. Недобитый боевик
дернулся, выронил автомат и затих. А откуда-то из темноты через их головы
полетели гранаты. И точно накрыли место, где лежали два боевика из последней
тройки. Три "лимонки" смешали вражеских бойцов с землей. Над головой Ромы
просвистело несколько осколков.
- Е-е! - вскрикнул Артем.
Ему зацепило руку. Кожу царапнуло.
Из темноты вынырнули две тени. С автоматами.
- Е-е! - повторил за братом Рома.
Он увидел Иннокентия и Мишу. Все те же автоматы "ВАЛ". Все те же
сосредоточенные лица.
Нырков сказал, что Миша и Иннокентий погибли. Значит, наврал, собака...
Как будто не замечая Рому и его брата, они двинулись к дому. И на глазах
у него сделали решето из боевика. Роме очень хотелось думать, что это
последний вражеский боец.
***
Рита не хотела становиться женщиной. Тем более не хотела, чтобы в это
звание ее посвятил Нырков. Он уже не вызывал в ней ничего, кроме отвращения.
В его доме, наедине с ним, она узнала его истинное лицо.
Подлый, грязный, мерзкий...
И этот подонок сорвал с нее одежду, подмял под себя. Хрипит, пыхтит,
пытается сломить ее сопротивление. И это у него получается.
За окнами грохотало. Рвались бомбы, стреляли автоматы. А ему хоть бы что.
Грязная похоть омрачила его рассудок.
Рита почувствовала, как что-то твердое и жаркое ткнулось ей между ног.
Она закричала. Нырков же только зажал ей рот рукой. И продолжал
продираться дальше.
Она извернулась и укусила его за палец.
- Ах ты, дрянь! - заорал тот.
И немного отступил назад. И тут же с силой хлестнул ее по лицу.
В голове помутнело, перед глазами все поплыло, в ушах зазвенело. Рите
казалось, что она теряет сознание. А Нырков снова пошел в атаку, еще
мгновение...
- Эй, ублюдок! - услышала Рита женский голос. - А ты ее спросил, она
этого хочет?..
Нырков застыл на ней. Рита видела его лицо. И светящуюся красную точку на
лбу. Где-то она видела такое. Ах да, в американских боевиках. Точка - это
место, куда сейчас угодит пуля. Оружие с лазерным прицелом.
Твердь, уже коснувшаяся ее, превратилась в мякоть. А потом вовсе куда-то