Пожалуй, ни один народ в мире, кроме китайцев, не переживал столь долгого и сильного кровопускания в своей истории.
Половцы и татары использовали сходные тактические, технологические, организационные, даже — географические решения. Одинаково ходили по одним и тем же путям за одним и тем же товаром — двуногой русской скотиной.
Вот такую, рядную, вязку полона, «самару» на ровном льду широкой Десны я и увидел сегодня. Увидел, но не понял. Теперь хоть знать буду.
Ивашко, тяжело отдуваясь, остановил лошадей перед спуском в небольшую лощину. От лошадей валил пар, от Ивашки и подошедшего к нам Ноготка — тоже.
— Заморился? Давай я вперёд пойду.
— Погодь. Вона сосна раздвоенная. А напротив её… Не видать отсюда. Постойте-ка. Надо глянуть.
Ивашко, проваливаясь в снег чуть не по пояс, двинулся по лощине в сторону.
— Что скажешь, Ноготок? Будет погоня?
— Да кто ж знает? Должна быть. След-то вон какой. Чарджи лук не выпускает.
Вернувшийся довольный Ивашко сообщил:
— Всё, поворачиваем туда. Я эти места уже знаю. Вон туда, вёрст десять, Сновянка моя будет.
— А… А тебя же там узнают!
— Не. Я в лесу подожду. Да и вообще — война же. Обойдётся.
Эти десять вёрст мы пробивались часа четыре. Хотя, возможно, вёрст было больше. Кто их в здешних лесах считал? Усталость, непрерывное напряжение сил на каждом шагу, забота о лошадях, как-то отодвинули тревогу о возможной погоне, о серых всадниках у нас за спиной.
Во время очередной передышки я услышал то, что пропустил на реке: шедшая впереди нас тройка Борзяты свернула на этот же поперечный санный след. Но вправо, на юг. Мои спутники предположили, что наши преследователи разделились — часть пошла за первой тройкой. Возможно, их осталось слишком мало, чтобы преследовать нас. А взятая на хуторке добыча потребовала внимания и уменьшила охотничий азарт.
Уже в сумерках мы вышли к Сновянке.
Столь памятное для меня селение. Сюда я пришёл после первой встречи с князь-волком в утреннем тумане, после моей истерики с обгрызанием берёзового посоха. После осознания своей готовности убивать, рвать, озвереть, но никому не отдать своей свободы.
Здесь я нашёл Ивашку и придумал легенду про свою рюриковизну. И с Марьяшей мы здесь… очень даже. Такое… эпохальное для меня селище.
Сновянки больше не было.
По полностью сожжённому городищу бродило несколько сумасшедших старух и десяток волков. Обожравшиеся на мертвечине звери с торчащими животами не хотели уходить даже и от оружных людей. Все жители были либо порублены, либо угнаны в полон. Дом Ивашки, дом, построенный ещё его отцом, причина раздора с местным старостой, выглядел как куча обгорелых, торчащих в разные стороны, брёвен, засыпанных разным мусором.
Ивашко не кричал, не рвал на себе волосы. Молча осмотрел своё бывшее подворье, поднял пару каких-то вещей, втоптанных в снег, осмотрел внимательно и снова бросил на землю.
— Чего теперь делать будем? А, боярич?
— На ночлег где-то вставать надо. Отойдём от селища чуток, чтобы мертвечину не нюхать, да волков живыми лошадьми не дразнить.
Мы отошли на полверсты вверх по течению. Наверняка же мертвецов и в проруби кидали — зачем нам это пить? Снег на реке был весь истоптан конскими копытами и заляпан навозом. Большой конный отряд проходил.
Пришлось отойти от берега чуть в лес. Встали лагерем. Неотрывно глядевший в костёр Ивашко, замолчавший ещё у околицы родного селения, вдруг произнёс:
— Вот оно значит как… Ничего не осталось. Ни княжьей службы, ни родительского дома. Ничего.
И, медленно переведя на меня глаза, попросил:
— Ты уж не прогоняй меня, Иване. Мне теперь как псу бездомному… Некуда.
Я просто кивнул, Ивашко отошёл за деревья, я смотрел ему вслед, сочувствовал и… радовался.
Гнусное чувство. Но я рад. Рад тому, что его преданность мне укрепилась. Стала ещё более… безысходной. Оглядывая остальных своих людей, я вдруг остро понял: а ведь они все такие. Бездомные. Родительского дома — вообще нет или путь туда закрыт. Как и у меня самого. Почти по Бродскому: «Бездомный с бездомными». «Десять тысяч всякой сволочи»… Не «всякой» — моей.
Народ мой был совершенно измотан за день. Даже похлебать горяченького не дождались — попадали. Как убитые. Только у трупов так мышцы не болят. Наверное — сам пока не пробовал.