— Значит, ты присвоил государственное имущество? — испуганно спросила мать.
— Хочешь сказать, что я украл у государства, которое ворует на каждом шагу? — раздраженно заметил Кудела. — Ну, отдал бы я все это куда следует. И что тогда?
— Дело твое, сынок. Но ты же знаешь, что не прав. Да и головой своей рискуешь. Это меня и беспокоит. На всех этих монетах и драгоценностях кровь, особенно на золоте. Оно всегда приносит несчастье…
— Не беспокойся. Их владельцы уже кто где: кто в раю, кто в аду…
На лицо матери легла тень.
— Я твоя мать, Анте, и я боюсь за тебя. С этим шутки плохи. Денег у нас и без того достаточно.
— Мне не деньги нужны, а золото. Когда придется удирать отсюда, все полетит в тартарары…
Мать, испуганно оглянувшись, прикрыла ему рот ладонью:
— За такие слова тебя могут расстрелять или в тюрьму посадить…
— Именно поэтому я тебе и говорю… Ведь ты единственный человек, которому я могу доверить свои мысли.
— Я только хочу предупредить тебя. Старики всегда говорят, что если на похищенном есть кровь, то это всегда приносит несчастье.
— Мать, брось-ка ты это. Весь мир сейчас в крови. Один у другого последний кусок хлеба вырвет, не то что золото. Один другому яму роет. Нет доверия, а дружбы и подавно. Всяк свою шкуру спасает.
— Поэтому-то, Анте, мы и несчастливы. Страшная судьба нас ждет. Вы вот убежите, а что станет с нами, с детьми? Что будет с твоим сыном? А если партизаны сделают с нами то же, что вы с ними делаете?
— Страшное того, что мы сделали, сделать уже невозможно.
— Ты, наверное, имеешь в виду тот лагерь, что у реки?
Мать затронула его самое больное место. Он опустил глаза, отвернулся и неподвижно уставился в белую стену.
— Если хочешь знать правду, я тебе скажу, — пробормотал он. — То, что говорят, это все ерунда… Здесь и слова-то трудно подобрать. Это хуже ада…
Дрожащим голосом мать спросила:
— Это верно, что вы их там тысячами убиваете?
— Да разве кто их считал? Наверное, сотни тысяч… И давай больше не будем об этом, а то ночью не заснешь…
— Я давно уже не сплю спокойно. Молю бога, чтобы скорее все это кончилось. Разве до войны мы не жили со всеми в мире и согласии? С теми, против кого вы сейчас воюете?
— Что я могу поделать? Государство приказало нам истребить сербов, коммунистов, цыган — всех наших врагов. В людях проснулся зверь, и теперь нет такой силы, которая бы их сдержала…
— Анте, дорогой мой, вы накличете на нас божью кару. Разве ты забыл, что мой отец — твой дед — был сербом? Что кто-то из моих дальних родственников сейчас находится в лесу у партизан? По твоим словам выходит, что, если бы тебе приказали, ты убил бы и меня, и отца, и брата… Может, и себя самого?
— Не надо, мать. Кругом сейчас хаос, и никто не в состоянии распутать этот клубок. Все это ничто по сравнению с тем, что происходит со мной. Только тебе я могу довериться, другим — нет. Если бы не ты, давно бы пулю в лоб себе пустил.
И Кудела стал рассказывать…
— Они спать мне не дают, все гонятся за мной, хотят убить. День — мой, а приходит ночь — я в их власти. Если это не кончится, я сойду с ума. Во сне мои жертвы оживают, пытают меня, казнят…
— Кто, сыночек? — спросила мать и сочувственно взяла его за руку.
Лицо Куделы вдруг потемнело, а на глазах выступили слезы, как у больного ребенка.
— Те, которых мы убивали сотнями…
— Сколько же их? Ты об этом никогда мне не рассказывал…
— Много, мама… очень много. Зачем я тебе все это говорю? Держал бы в себе, но больше нет сил. В последнее время мертвецы вдруг превращаются то в моего сына, то в жену, то в тебя. Вижу только мертвые, окровавленные лица близких мне людей. А можешь ли ты понять, как чувствует себя человек — убийца матери, сестры, отца? Я вскакиваю среди ночи и не могу сомкнуть глаз. Я знаю, что меня ждет. Сумасшедший дом…
— Ой, сыночек, сыночек мой, что же ты наделал?! — запричитала мать, закрыв лицо ладонями. — Как же я боялась тогда, когда ты уехал учиться в Рим, а еще больше потом, когда вернулся оттуда! Не знаю, чем тебе и помочь. В чем же мы провинились, если господь бог так нас наказывает? Мы все готовы отдать, только бы избавить тебя от самого страшного…
— Ты, мама, не отчаивайся. У других руки побольше в крови, чем у меня, и ничего им не делается.
— Но я твоя мать, и до других мне дела нет. Я давно вижу, что с тобой что-то неладное происходит. Долго я ждала, когда ты мне все расскажешь…
— Поэтому-то я к тебе пришел, а не к отцу…
— Очисти ты свою душу от нечисти добрыми делами… Может, господь и сжалится над тобой… Далеко, очень далеко ты зашел… Сейчас я тебе только одно скажу: вот уже второй год подряд я пересылаю большие суммы денег этим… ну, партизанам, чтобы они помогали тем, чьи родные в лагерях. Потому даю, что знаю: если они победят, то будут милостивы к нашим детям. А еще для того, чтобы душу твою спасти…