Наступили теплые весенние дни, и крестьяне вышли в поле, чтобы обработать землю. Семья Гаича тоже работала в поле, когда в небе неожиданно появились фашистские самолеты. Уже несколько дней они кружили над горными селениями, но на этот раз спустились так низко, что на их крыльях стало хорошо видно черные кресты.
Душко всего один раз видел так близко вражеские самолеты — в тот день, когда они узнали о начале войны.
— Ложись! — крикнул дед во весь голос, как когда-то кричал на фронте.
Рев моторов прокатился над самой головой. Душко и Вука обхватили головы руками, а дед, распластавшись на земле, смотрел на самолеты и очень жалел, что нет у него под рукой ружья, чтобы подстрелить хотя бы одного из этих стервятников.
Самолеты сбросили какие-то листовки. Тысячи белых листков, кружась на ветру, как осенние листья, медленно спускались на землю.
— Ну-ка, ребята, поймайте мне эту писанину, — велел дед.
Душко и Вука погнались через поле за листочками, которые уносил ветер. У сестры не хватило сил добежать, а Душко все-таки схватил на лету несколько листовок и принес деду.
В листовках германское командование оповещало население о том, что в самом скором времени предпримет большое наступление, чтобы очистить Козару от партизан. Оно предупреждало крестьян, чтобы они не сотрудничали с партизанами и не покидали своих жилищ, а также предлагало всем коммунистам, рабочим и крестьянам, ушедшим в партизаны, вернуться домой, обещая им помилование.
— Принесет их нелегкая еще раньше, чем я думал, — недовольно буркнул дед.
Листовки привели людей в смятение. Подавленные, они собирались кучками, обсуждая, что же им теперь делать. Тяжело крестьянину бросить землю, скотину, хозяйство — все, с помощью чего он надеялся пережить войну. Кое-кто сам себя обманывал — мол, наступления не будет, у гитлеровцев и усташей не хватит сил, чтобы напасть на Козару.
Люди жили в постоянном страхе. Мужчины помоложе ушли в лес, с ними отправились и девушки, не желавшие попасть в руки врагу.
Дед с нетерпением ожидал, когда придет Боро, чтобы по душам поговорить с ним. Старый Михайло принес недобрую весть о том, что арестованный торговец, убив конвойного, который вел его на допрос, сбежал от партизан. Никто не знал, каким образом он сумел освободиться от веревок. Теперь он наверняка будет мстить, и в первую очередь тем, кто его разоблачил и схватил.
К счастью, через несколько дней через село проходила большая группа партизан, среди которых оказался и Боро. Дед зазвал партизан к себе на чарочку.
Когда разговорились, старый Джуро упрекнул командира и комиссара отряда в том, что те упустили усташского шпиона.
— Не бойтесь, — успокоил его командир, — на Козаре он больше не появится. Он уже тогда в штаны наложил от страху!
— Это вам он ничего не может сделать, а нам, беззащитным… И как вы такое допустили? — ворчал дед.
— Все бывает. И наши убегают из плена, а случается, и фашистам удается от нас сбежать. Конвойный, который за ним не уследил, за ротозейство заплатил жизнью.
— Что уж теперь говорить!.. Вот листовки. Ребята подобрали. Только поглядите, что они нам готовят! — И, раскрыв пастушескую сумку, дед Джуро протянул командиру листовки.
— На что они нам — их по всей Козаре полно, разве что для туалета. Сожгите их!
Черноволосый комиссар поднес горящую спичку к пачке бумажек. Но дед на этом не успокоился.
— Вы лучше нас все знаете, так посоветуйте, как нам-то быть? В долине немецкая дивизия находится, десятки тысяч усташей окружают Козару… Что делать нам, крестьянам, если опять начнется резня? Спускаться, кто может, в долину или оставаться тут?
Командир переглянулся с комиссаром, и комиссар поинтересовался:
— Ты от чьего имени спрашиваешь, дед?
— От своего и тех, кого немцы станут резать, когда вы уйдете.
— Кто сказал, что мы уйдем?! Мы будем защищать Козару, каждое село! — резко сказал комиссар.
— И вы уверены, что сможете ее защитить?
— А ты что, дед, разве не веришь?
— Да, не верю. Я четыре года воевал, много чего видел и испытал…
— Знаешь, дед, мы в отряде расстреливаем каждого паникера. А ты что-то сильно смахиваешь на такого…
Старый Джуро обиделся, даже усы у него обвисли, однако он не сдавался:
— По-вашему, думать да рассуждать — это уже паникерство? Весь ваш опыт — один год войны. Выходит, вы меня расстреляете за то, что я думаю и спрашиваю? Большое вам спасибо за такую свободу!..
Понимая, что старик прав, командир укоризненно бросил своему товарищу:
— Оставь его в покое, комиссар! Может, человек чего-то испугался. Он имеет полное право задавать вопросы. Они тоже по-своему сражаются с врагом, и им достанется еще больше, чем нам, если враг сюда придет, ведь у них даже оружия нет.