Молодой домобран, деревенский парень с приветливым лицом, обратился к Стое:
— Мамаша, ваши дети небось голодные?
— Как видишь, сынок…
— Может, возьмете что-нибудь? — спросил он, сочувственно глядя на них.
— Если вы так добры, я взяла бы что-нибудь для этих бедняжек. Сами видите, еле живые они от голода. Бог вознаградит вас за это, добрый человек.
Солдат раскрыл мешок:
— Я вам все отдам, что мне дома дали. Переложите себе в сумку, пригодится в пути.
Благодарная Стоя предложила солдату денег, но тот наотрез отказался:
— Ничего мне не надо. Кто знает, что будет с моими детьми, пока не кончится эта бойня! Мне всех детей жалко, как и своих…
Стоя поблагодарила солдата и отрезала Душко и Вуке по кусочку хлеба и сала. Солдаты сочувственно смотрели, как едят голодные дети. Не успели ребята доесть, как дверь купе распахнул пьяный усташ.
Он плюхнулся на свободное место напротив женщины с детьми и сначала посмотрел красными опухшими глазами на Стою, а потом на детей. Подняв голову, он окинул всех домобранов презрительным взглядом:
— Ну, как дела, домоседы?!
Не получив ответа, он перевел взгляд на Душко. У мальчика все внутри закипело. Он забыл материнский наказ и, почувствовав в себе бунтарскую кровь деда, не отвел глаз, а спокойно выдержал взгляд усташа.
Стоя заметила, как ощетинился усташ. Колючий взгляд мальчика разозлил его. Чуть слышно она велела Душко опустить глаза, но было уже поздно. Пьяный усташ грубо спросил:
— Слушай, женщина, куда ты везешь этих козарских сербов, партизанских деток? Небось они из лагеря, а?!
Стоя не растерялась и отрицательно покачала головой, надеясь, что домобраны, которые были к ним так добры, поддержат ее.
Но усташ заорал и на солдат:
— Чего вы на меня так уставились, идиоты?! — Он обнажил грудь и продолжил: — Видите след партизанской пули? Если вам этого мало, посмотрите еще здесь, — задрал он рукав рубашки. — И здесь! — Все увидели недавно затянувшийся след от пули на руке. — Смотрите, смотрите на эти раны, тыловые крысы! Все это — дело рук партизан. Вы, домобраны, в это время небось бежали сдаваться! А мы за вас кровь проливаем!
— Это ваше дело! — возразил молодой домобран.
— Не только мое, но и ваше тоже!
Все замолчали. Усташ снова уставился на мальчика, потом вдруг схватил его и поднял вверх.
— Сейчас я этого сербского ублюдка вышвырну в окно!
Душко беспомощно повис в воздухе. Усташ держал его так крепко, что мальчуган не мог даже пошевелиться. Он только слышал стук колес и видел, как за окном вьется паровозный дымок, мелькают деревья и дома. Ему казалось, что он замер на месте, а все вокруг него несется с бешеной скоростью. Мальчик даже не пытался вырваться.
Тетя Стоя быстро загородила усташу проход к окну. Вука пронзительно закричала, и все повернулись к ним. Молодой домобран, который отдал ребятам свою провизию, преградил дорогу усташу.
— Отпустите ребенка! — решительно потребовал он.
Поднялись еще несколько домобранов, они вырвали мальчика из рук усташа и вернули женщине. Тетя Стоя крепко прижала Душко к себе, чтобы никто не смог отнять у нее мальчика.
Вагон был заполнен солдатами-домобранами, и только недалеко от двери сидели двое усташей, но они не захотели вмешиваться. Раздосадованный тем, что ему не удалось выполнить задуманное, усташ сыпал бранью:
— Гляди-ка! Они не дают уничтожить сербскую шваль! Сколько я таких уже отправил на тот свет: и по приказу, и по своей воле… Вы за это еще поплатитесь, трусы! Я донесу на вас командованию. Вы еще меня узнаете…
Раскачиваясь, он направился в другой конец вагона, к усташам, однако уговорить их помочь ему не удалось. К счастью, на первой большой станции все трое вышли, а в вагон набилось множество крестьян, возвращавшихся из города с базара.
Случай в поезде научил Стою осторожности. Они сошли с поезда на какой-то станции за несколько остановок до города. Стоя опасалась, что усташский патруль на мосту перед городом задержит их и детей отправят обратно, в лагерь.
На станции было очень много солдат, но на женщину с детьми никто не обратил внимания. Стоя с ребятами быстро пошла прочь от станции. Миновав деревню, они свернули в сторону реки. Шли сначала полем, потом редколесьем и остановились лишь тогда, когда оказались совершенно одни на возвышенности между железной дорогой и рекой. Отсюда начинался лес. Небо прояснилось, показалось солнце, и все вокруг вспыхнуло многоцветьем осенних красок. Перед ними в сиреневой дали возвышалась Козара. Живописные пожелтевшие горные склоны, покрытые темными пятнами леса, спускались в долину.