- Тебе нельзя здесь оставаться, - сказал он, бесцеремонно ухватив девушку за рукав. - Пошли со мной. Мы с ребятами найдем тебе мужской костюм и плащ. Завтра, когда мы будем выезжать из крепости, людям наместника будет не до того, чтобы кого-то пересчитывать.
- Но я же не могу оставить лазарет, - растерянно сказала Ингритт. Рельни покривился.
- Лазарет?! Ты что, не понимаешь, что они с тобой сделают после того, что ты наговорила?.. Кстати говоря, спасибо... Если бы не ты, я не решился бы сказать нашему Истинному королю того, что думаю. Но Уриенс тебе этого не простит, уж можешь мне поверить. Ну что, идешь?
- Иду, - сказала Ингритт, быстро что-то взвесив про себя. Несмотря на то, что Олрис находился всего в нескольких шагах от них, она была до такой степени поглощена своими мыслями, что, кажется, в упор его не видела. Он выбежал из зала вслед за ними.
- Рельни!.. - крикнул он.
Мужчина обернулся - и, увидев гвинна, хмуро сдвинул брови.
- Снова ты?.. Чего тебе?
- Пожалуйста, позвольте мне поехать с вами! - сказал Олрис. Рельни криво ухмыльнулся.
- С какой стати?
- Он стюард дан-Энрикса, - вмешалась Ингритт.
- Думаю, что Крикс как-нибудь обойдется без его услуг, - отрезал тот.
- Пожалуйста, - повторил Олрис, почти потеряв надежду. В тот момент он сделал бы все, что угодно, лишь бы Рельни согласился. Даже встал бы перед противным аэлитом на колени - если бы только надеялся на то, что это поможет разжалобить Лювиня.
- Из-за нее?.. - внезапно спросил Рельни, коротко кивнув на Ингритт.
Олрис так опешил, что не смог найти какой-нибудь ответ. Но Рельни, кажется, уже пришел к какому-то выводу.
- Лучше бы Меченый тебя убил за тот люцер, - заметил он. - Ладно, пошли.
XXVIII
Мягкая поступь лошади, идущей шагом, совершенно не мешала Криксу предаваться размышлениям. Закрыв глаза и полностью отгородившись от окружающего мира, Меченый заново проживал события последних дней. Арест заставил его осознать, что и Атрейн, и Уриенс, и даже Истинный король отравлены дыханием Истока, так что теперь все - и старые обиды, и внезапно зародившиеся подозрения, и надежды, связанные с будущим, играет на руку лишь Олваргу, толкая айзелвитов к катастрофе. Но теперь дан-Энрикс спрашивал себя, с чего он взял, что сам он не поддался этой магии? Только лишь потому, что он не испытывал ненависти к какой-либо из конфликтующих сторон, и полагал, что в состоянии понять их всех? В конечном счете, это чувство завело его в такую же ловушку, как других - их подозрения. Когда он ощутил, что любое его решение неминуемо приведет к чудовищным последствиям и будет стоит жизни множеству людей, им овладело странное безволие. Крикс не обманывал себя - он знал, что только чувство безысходности заставило его принять участие в постыдном фарсе, изображавшем суд. А значит, он позволил себе поверить в то, что у него нет другого выхода... Разве не в том же самом он недавно обвинял наместника?
Дойдя до этой мысли, Крикс поморщился. Нет, так нельзя. Седой наверняка сказал бы, что он слишком много на себя берет. Проблема Уриенса в том, что он излишне верит в собственную правоту - но это еще не причина для того, чтобы впадать в другую крайность и винить себя за то, что он не смог распутать узел, завязавшийся чуть ли не двадцать лет тому назад. Если взглянуть на дело беспристрастно, что он вообще мог сделать в этой ситуации? Отвергнуть сделку, которую предлагал ему наместник, и настаивать на встрече с королем? Но Уриенс слишком боялся, что дан-Энрикс сможет повлиять на Литта... да и сам король, похоже, совершенно не стремился видеть Меченого.
Вероятно, в глубине души он сразу же поверил в то, что Крикс - действительно наследник Тэрина. Можно себе представить, как его пугала мысль об откровенном разговоре с Меченым. Одно дело - выслать из страны амбициозного военачальника, который покушался на твой трон, и совсем другое - оказаться в роли самозванца, который хочет устранить законного претендента на корону. Меченый вздохнул. Нужно иметь большой жизненный опыт и достаточный запас цинизма, чтобы научиться объяснять свои поступки так, как это делал Уриенс. А Истинному королю не приходилось управлять страной при гвиннах, каждый день ища баланс между заботами об интересах своего народа и собственной безопасностью, и для него подобная задача оказалась непосильной. Неудивительно, что он предпочел спрятаться за свое праведное возмущение и за презрение к "предателям".