Юлиан Лэр дипломатично промолчал. Не говорить же Льюберту, что близкое знакомство с лордом Иремом могло только усилить подозрения. Сам Юлиан не так уж часто говорил с мессером Иремом о чем-нибудь, кроме орденских дел, но все же полагал, что за прошедшие несколько лет успел неплохо изучить своего командира - и сейчас он не был до конца уверен, что лорд Ирем не причастен к вскрывшемуся на суде обману. Лэр ничуть не сомневался в том, что для спасения дан-Энрикса лорд Ирем был способен на любой, действительно любой поступок.
В разговорах с коадъютором Лэр не касался щекотливого вопроса о суде. Во-первых, требовалось исключительная наглость (или исключительная глупость), чтобы в лоб спросить у коадъютора, как обстоят дела, а во-вторых - Лэр не был до конца уверен в том, что хочет знать ответ. На фоне его собственных сомнений убежденность Льюберта, что Ирем не имеет отношения к подлогу, выглядела почти трогательно.
Мысли Юлиана оборвал приход оруженосца.
- Ванна готова, монсеньор, - сообщил он.
- Не прошло и года, - пробормотал Лэр себе под нос. И уже вслух сказал - Спасибо, Берто. Проводи лорда Дарнторна вниз и захвати из сундука какую-нибудь подходящую одежду.
Льюберт улыбнулся, в первый раз за это время показавшись Лэру несколько смущенным.
- Кажется, это была моя последняя приличная одежда. У меня осталось только два костюма, и второй сейчас у прачки. Кто же мог предположить, что меня забросают всякой дрянью!..
- Ясно... значит, возьмешь что-то из моей, - сказал оруженосцу Юлиан. Льюс посмотрел на собеседника и криво ухмыльнулся.
- Это, разумеется, очень любезно, Лэр, но как я ее натяну?.. - он демонстративно выпрямился и повел плечами - в самом деле более широкими, чем у его приятеля.
- Как-нибудь справишься, - отрезал Лэр. - Но, если ты предпочитаешь завернуться в простыню и ждать, пока просохнет твой костюм - я возражать не буду.
- Ладно, ладно... - рассмеялся Льюберт и прошел к выходу, еще раз обдав Лэра тошнотворным запахом тухлых яиц и рыбьих потрохов. Юлиан Лэр еще успел увидеть, как закрывавший дверь оруженосец отворачивается от Льюберта и морщит нос.
Барды считаются посланниками Высших Сил, поэтому и отказать певцу в гостеприимстве - худшее кощунство. В отличие от легкомысленных имперцев, позабывших древние обычаи и слушавших стихи и песни менестрелей только для увеселения, островитяне еще помнили о том, что стихи талантливого барда обладают силой заклинаний и способны как притягивать удачу, так и навлекать на чью-то голову беду. Так что Кэлрина с Эстри принимали со всем мыслимым радушием.
Большинство обитателей форта Эбер, в отличие от Нойе, еще никогда не слышали китану и теперь по-детски восхищались глубиной и силой звука, издаваемого гаэтаном Эстри. Хирдманны изумленно прищелкивали языком, с благоговейной осторожностью касаясь корпуса и грифа инструмента, зажимали намозоленными, твердыми, как гвозди, пальцами тугие металлические струны, и косились на подругу Отта с таким видом, словно опасались, что неосторожное прикосновение к китане может пробудить какие-то могущественные чары. Эстри, в свою очередь, быстро освоилась с морской свирелью, и теперь вовсю импровизировала, извлекая из исконно-воинского инструмента причудливые, непривычные для слуха хирдманнов мелодии. О том, что женщинам, по устоявшейся традиции, играть на морской свирели в принципе не полагалось, все благополучно позабыли - и, пожалуй, удивились бы, вздумай кто-то помянуть про нарушение традиций. Посланцам Изначальных Сил закон не писан...
Айрис вертелась вокруг Эстри и смотрела на нее влюбленными глазами. Эстри, с ее золотыми волосами и воздушной хрупкостью, не походила ни на кого из женщин, к которым привыкла Айрис, будь то крепкие, покрытые загаром жены рыбаков, до смерти перепуганные пленницы с аварских кораблей или ее мать. Судя по завороженному взгляду Айрис, Эстри представлялась ей не столько человеком, сколько сверхъестественным, волшебным существом, кем-нибудь вроде Королевы Фей из сказок ее няньки.
Альбатрос сидел и злился. Другой человек в подобном состоянии, наверное, начал бы перечитывать письмо дан-Энрикса, чтобы еще сильнее растравить себя и подогреть свое негодование. Нойе так поступить не мог, поскольку не умел читать, но память у него была отличной, и зачитанное Кэлрином послание он помнил почти наизусть.
Меченый мог бы приказать ему взять пару кораблей и плыть в Адель - и Нойе бы не смог ослушаться. Несмотря на то, что Айя и ее дружинники привыкли жить по собственным законам, форт Эбер принадлежал дан-Энриксам, и часть захваченной с аварских кораблей добычи неизменно отправлялась в имперскую казну - как доказательство, что люди Айи охраняют побережье, и как подтверждение их верности Династии. Но Меченый приказывать не стал, и даже ухитрился не упомянуть про принесенную Нойе вассальную присягу...