— Не понимаю, чего ты пытаешься добиться?.. — глухо и как будто через силу, спросил он. — Если ты так сильно меня ненавидишь, то иди и посоветуй королю меня казнить. Может быть, он тебя послушает.
— Казнить тебя? — эхом откликнулся Атрейн. — А толку-то?.. Я бы хотел, чтобы предатели вроде тебя на своей шкуре испытали все, что пережили мы. Но для такого мне пришлось бы пойти к твоей дочке и поступить с ней так же, как те гвинские ублюдки поступили с моей Тальей.
Уриенс резко вскинул голову.
— Ты этого не сделаешь! — должно быть, он хотел, чтобы это звучало угрожающе, но Крикс услышал только страх измученного, загнанного в угол человека. Уриенс, должно быть, понимал, что в войске Истинного короля у Атрейна найдется множество единомышленников, готовых воплотить угрозы сенешаля в реальность.
— Не сделаю, — признал Атрейн бесцветным голосом. — Мне бы хотелось думать, что я не могу поступить с тобой так, как ты заслуживаешь, потому что мне бы помешали люди короля или дан-Энрикс… — сенешаль махнул рукой на Меченого, замершего на пороге, — Но проблема в том, что я бы в любом случае не смог. Сам по себе. А значит, справедливости не существует.
Он развернулся и стремительно вышел в коридор, едва не налетев на Крикса. Долю секунды энониец колебался — войти в зал и попытаться как-то успокоить Уриенса или идти за Атрейном, но потом все-таки выбрал сенешаля. В конце концов, Уриенсу наверняка будет спокойнее, если будет знать, что за Атрейном кто-то приглядит.
— Король послал тебя удостовериться, что я не придушил этого выродка?.. — хрипло спросил Атрейн, не глядя на дан-Энрикса. — Можешь не беспокоиться. Я уже сказал ему, что такие, как он, не заслуживают легкой смерти.
— Я слышал, — кивнул Крикс. И, помолчав, добавил — Ты никогда не рассказывал о том, что у тебя была жена и сын.
Атрейн пожал плечами.
— Это было очень давно, — с заметной неохотой сказал он. — Зачем теперь об этом вспоминать?..
Крикс подавил тяжелый вздох. Он давно убедился, что «не говорить о чем-то» и «не вспоминать об этом» — вещи совершенно разные. Дан-Энрикс готов был побиться об заклад, что сенешаль не вспоминает про свою погибшую жену примерно так же, как он сам «не вспоминает» Лейду Гвенн Гефэйр. Бешеная ненависть Атрейна к гвинам была тому лучшим подтверждением.
Крикс мог бы попытаться побеседовать с Атрейном о наместнике, но знал, что это ни к чему не приведет. Немного обнадеживало то, что разговор, который до сих пор предотвращало присутствие посторонних, все-таки состоялся — и в итоге ни Атрейн, ни Уриенс не пострадали. Криксу хотелось верить в то, что кризис миновал, и дальше отношения двоих мужчин будут мало помалу становиться лучше. А пока что оставалось только ждать.
Меченый приобнял Атрейна за плечо.
— Как думаешь, Его Величество не будет против, если я решу отправиться в Адель?.. — спросил он.
В дни, последовавшие за поездкой на Драконий остров, Олрис чувствовал себя так, как будто между ним и окружавшими его людьми возникла невидимая стена. В мыслях он постоянно возвращался к этой ночи, но ни с кем не мог о ней поговорить. Это было как заноза, которую невозможно вытащить.
Иногда Олрис пробовал представить, как бы Ингритт отнеслась к тому, что он узнал о Дакрисе и остальных гвардейцах, и от этих мыслей ему делалось не по себе. Правда, потом Олриса всегда захлестывало раздражение. С какой стати его вообще должно заботить то, что скажет Ингритт? Она — женщина, что она может понимать в таких вещах?.. Та магия, которая творится на Драконьем острове, не предназначена для женщин. Даром, что ли, к ритуалам на Холме допускают только тех, кто выдержал рискованные и болезненные Испытания, и доказал свое мужество на деле.
Часто Олрису делалось стыдно за тот страх и отвращение, которое он испытал на острове. Воин не должен бояться смерти — ни чужой, ни своей собственной. Если бы Дакрис или еще кто-то из прошедших посвящение узнал, о чем он думает — то такой человек наверняка решил бы, что у Олриса кишка тонка для настоящего мужского дела. Больше всего мальчика пугала мысль, что это может оказаться правдой. Перед другими он, положим, еще сможет притворяться — но от самого себя не убежишь. Олриса раздирало два прямо противоположных желания: приложить все усилия, чтобы доказать Дакрису и остальным, что он достоин занять место на Холме, и — забыть про все, что связано с Драконьим островом.
Первые дни после ночной поездки Олрис инстинктивно избегал тех мест, где можно было встретить Ингритт, но потом соскучился и понял, что ему необходимо с ней поговорить — не о Драконьем острове, а просто так. Он с удивлением отметил, что, если последние несколько дней он не особо рвался видеться с подругой, то и она почти не появлялась на людях, целыми днями пропадая в лазарете. В Олрисе проснулось любопытство, и однажды вечером — дней через пять после поездки на Драконий остров — он отправился к Ингритт сам.
Неизвестно, как сложился бы их разговор, если бы Олрис постучал, прежде чем заходить, и подождал бы позволения войти — но Олрис был так занят собственными мыслями, что вошел к девушке без всякого предупреждения. К своему удивлению, он обнаружил, что дверь ее комнаты чем-то подперта изнутри. Когда Олрис толкнул ее плечом, створка открылась далеко не сразу — сперва по полу поехало что-то тяжелое — похоже, это был сундук, в котором Ингритт хранила свою одежду и другие вещи, а потом на пол с грохотом упала деревянная скамейка.
Олрис протиснулся в образовавшуюся щель и с интересом заглянул внутрь комнаты. Картина, представшая его глазам, была довольно необычной. Даже при тусклом свете от одной-единственной свечи было заметно, что в комнате царит настоящий погром. Плетеный ящик для хранения лекарств и всяких мелочей, стоявший у стены, был открыт, на узком застеленном топчане были в беспорядке свалены самые разные предметы, а стоявшая возле постели Ингритт пыталась засунуть в старый вещевой мешок свой теплый плащ. Услышав грохот опрокинутой скамейки, она резко выпрямилась и уставилась на дверь. Огонек свечи задрожал, и тень Ингритт заметалась по стене, как пойманная в клетку птица.
Когда девушка узнала Олриса, на ее лице отразилось недовольство и растерянность, но вместе с тем Ингритт как будто бы расслабилось, и Олрис понял, что баррикады у двери предназначались не для него.
— Олрис, прости, но мне сейчас не до гостей. Я занята.
— Я вижу, — согласился Олрис, глядя то на брошенный на кровать плащ, то на холщовый вещевой мешок, который она по-прежнему держала в руках. — Ты что, куда-то собираешься?..
Девушка коротко кивнула.
— Да. У нас закончились пырей, валериана и еще кое-какие травы. Без них отец не может смешивать лекарства, так что я завтра я пойду искать то, чего у нас недостает.
— Какие еще травы! Уже осень, — сказал Олрис, возмущенный тем, что она делает из него дурачка. Но девушка ни капли не смутилась.
— Многие травы нужно собирать именно осенью. Ты удивился бы, если бы знал, как много ценного сейчас можно найти в лесу.
— Ладно, я об этом ничего не знаю, — согласился Олрис. — Но зато я знаю, что ты врешь. Готов поспорить, что ты собираешься куда угодно, только не за травами. Может, расскажешь, что случилось?..
Несколько секунд Ингритт молча смотрела на него. Потом сунула руку в свою торбу, вытащила из нее какой-то небольшой предмет и протянула его Олрису. Тот машинально подставил ладонь, и на нее легла небольшая, но на удивление тяжелая подвеска в виде меленького обоюдоострого топорика. Подвеска была сделана из золота и крепилась к витой золотой цепочке.
— Вот. Это мне подарил Рыжебородый.
Олриc видел у двоих или троих гвардейцев такие же обереги — только сделанные из обычной меди и гораздо менее изящные. Считалось, что подобный талисман приносит обладателю удачу и оберегает его от беды.
— Зачем Рыжебородому дарить тебе подарки?.. — спросил он. И тут же осознал, как глупо было задавать такой вопрос. Но Ингритт все равно ответила.
— Пару недель назад отец сказал Рыжебородому, что, если правильно массировать и растирать его больную ногу, а потом накладывать компрессы, то со временем колено начнет гнуться. Нэйд, конечно, тут же ухватился за эту идею — он ведь понимает, что, если он останется калекой, то король, скорее всего, от него избавится. Но терпеть эти растирания ужасно тяжело. Нэйд всякий раз ругал отца последними словами и во всех подробностях рассказывал ему, что он с ним сделает, если от этого лечения не будет толка. А однажды он его ударил… причем очень сильно, у отца тогда распухла вся левая сторона лица. Тогда я поняла, что дальше так идти не может. Если Мяснику нужно кого-то бить — пусть лучше бьет меня. Мы с отцом долго спорили, но потом он все же позволил мне пойти к Рыжебородому вместо него. Мясник был пьян и вел себя довольно грубо. Мне все время казалось, что он сейчас ударит меня или оттолкнет, но я все равно была рада, что отец остался у себя. После того, как Нэйд его ударил, он и так почти ослеп на левый глаз. Еще недоставало, чтобы что-нибудь подобное произошло опять.