— Вот как. Выходит, Крикс поехал в ставку Серой сотни?..
Льюс почувствовал себя неловко. Он вовсе не собирался выдавать планы дан-Энрикса мессеру Ирему. Но брать свои слова обратно было уже поздно.
— Кажется, он говорил что-то подобное перед отъездом, — неохотно сказал он.
— Вот как?.. Это только подтверждает мою мысль о том, что он вам доверяет. Кстати, вам бы следовало объяснить ему, что, когда наследник престола хочет кого-нибудь видеть — он посылает за этим человеком или, в самом крайнем случае, берет с собой эскорт. Но точно не садится на лошадь и не скачет в Лорку, вырядившись мародером.
Льюберт поморщился. Прекрасно, теперь его обвиняют в том, что он_ не объяснил «дан-Энриксу», как следует себя вести! Заметив эту мимолетную гримасу, коадъютор тяжело вздохнул.
— Боюсь, что мы с Вальдером в свое время как-то не учли, что умение приказывать и принимать решения на государственных советах — это еще далеко не все. Правитель — это человек, который себе не принадлежит. Сын короля понимает, что не может пойти туда, куда ему захочется, примерно в то же время, когда вообще научится ходить. Но Крикс — совсем другое дело. Он всю жизнь только и делал, что нарушал любые правила и поступал, как ему заблагорассудится, и, кажется, даже сейчас не видит разницы между разведчиком из «Серой сотни» и наследником престола. Впрочем, извините, я отвлекся… Я хотел сказать, что сейчас Криксу больше, чем когда-либо еще, нужны люди, на которых он мог бы положиться.
Льюс в раздражении пожал плечами.
— Звучит так, будто мы с Меченым успели стать друзьями.
— А разве нет?.. — очень спокойно спросил Ирем.
Льюберт с такой силой опустил бокал на стол, что расплескал вино, к которому он так и не притронулся.
— Да говорю же вам — я больше не могу! Может быть, вы и правы… Может быть, Крикс действительно относится ко мне, как к другу. И, возможно, ему даже нужна моя помощь. Но сейчас это ничего не меняет. Я просто не в состоянии ему помочь. Да пропади оно все пропадом!.. Я и себе-то не могу помочь, не говоря уже о ком-нибудь другом! Вы зря пришли сюда с подобным разговором, монсеньор. Я допускаю, что вы желаете мне добра, и я ничуть не сомневаюсь в том, что вы желаете добра «дан-Энриксу». Но сейчас это ни к чему не приведет. Я еду в Торнхэлл.
— Ну что ж, пусть будет так, — сказал сэр Ирем, осторожно поставив на стол пустой бокал и поднимаясь на ноги. Льюберт подумал, что у него, наверное, и правда очень жалкий вид, если сэр Ирем смотрит на него с этим несвойственным ему обычно выражением сочувствия. — Мне остается только пожелать вам счастливого пути. Надеюсь, со временем вам в самом деле станет легче.
— Спасибо, — эхом отозвался Льюберт.
— Если это все-таки случится — обещайте, что подумаете над нашим сегодняшним разговором, — сказал рыцарь, на секунду задержавшись у двери. Дождавшись кивка, сэр Ирем вышел. А Льюберт подумал — с чего коадъютор вообще решил, что время может чем-нибудь помочь?..
Глава XI
Оставшись в одиночестве, Меченый подошел к надгробию Наина Воителя и несколько секунд задумчиво смотрел на мраморного короля. Наин покоился рядом со своей первой женой, матерью Валларикса и Олварга. По-видимому, скульптор, ваявший памятник Воителю, не обладал искусством Альдов, благодаря которым каменные лица казались переменчивыми и живыми. Или, может быть, создатель памятника никогда не знал Наина лично, а лицо памятной статуи ваял уже с посмертной маски. Во всяком случае, мраморный Наин выглядел спокойным, отрешенным и задумчивым, что в корне противоречило всему, что Меченый о нем знал.
Крикс в сотый раз сказал себе, что судить о Наориксе по рассказу Олварга в Кир-Роване несправедливо. И даже не потому, что Олварг ненавидел своего отца, а, прежде всего, потому, что Олварг использовал все — и вымысел, и факты, и даже свои действительные чувства — для создания одной глобальной лжи, поскольку эта ложь оправдывала его в собственных глазах и придавала всем его поступкам некий высший смысл.
Крикс думал об этом много раз, но тягостный осадок от беседы с Олваргом не исчезал. Отдельные слова его врага сидели в памяти, словно занозы, постоянно причиняя беспокойство и выводя Рикса из себя. Меченый дорого дал бы за возможность все-таки узнать, что из рассказа Олварга-Интарикса было правдой.
Если правда, что у города, построенного Альдами, есть своя собственная память, и любое чувство, мысль или поступок оставляют в этой памяти свой четкий оттиск, то город знал о Наине всю правду целиком, без искажений или недомолвок. Услышь Крикс что-то подобное несколько месяцев назад, он бы, наверное, встревожился, решив, что эта магия делает человека слишком уязвимым. Ворлокству хотя бы можно противостоять, насколько хватит выдержки и воли, а магии Альдов противостоять бессмысленно. Еще в конце зимы, целыми днями лежа в своей комнате в Кир-Кайдэ, Крикс много размышлял об этом, и в конце концов решил, что Истинная магия напоминает приглашение на танец. Можно решать, танцевать или нет, но если скажешь «да», придется двигаться именно так, как этого требует музыка и движения твоего партнера.
Меченый сделал еще шаг вперед и прикоснулся к гладкому, отполированному камню. Ощутив ладонью шелковистый холод мрамора, Крикс почувствовал себя довольно глупо. Валлариксу память города открылась сама, без всяких дополнительных усилий. Но король провел здесь много времени, в бездействии и тишине, наедине со своим горем, а у Крикса была только одна ночь — и та успела перевалить за середину. Император говорил, что город весь пропитан магией, но Крикс не ощущал ее присутствия. Он может простоять здесь до утра, но камень под его руками так и останется просто камнем. Требовать отклика от Тайной магии так же нелепо, как и требовать чьей-то любви.
Крикс запретил себе думать о том, что все его усилия заранее обречены на неудачу, и сосредоточился на принципах Истинной магии.
Неоднозначная, Непредсказуемая, Неслучайная… ну, это самые азы. Ученикам Совета ста вбивают в голову эту триаду, чтобы они получили самое общее представление о Тайной магии и не путали бы ее проявления с действием Дара. Но ему сейчас это не нужно.
Что еще? Тайная магия не может быть опасной для людей. Пожалуй, это ему тоже не поможет.
Истинная магия парадоксальна. Это может означать, что, если ему нужно что-нибудь услышать, то он должен не прислушиваться, а рассказывать. Валларикс пришел сюда со своим горем — и Адель отозвалась. А он? Он пришел к Наину с историей о том, что слышал от Интарикса в Кир-Роване.
Меченый прикрыл глаза, стараясь вспомнить все, вплоть до самых мелких деталей. Боль и лихорадочный озноб, тошнотворный запах нечистот, гнилой соломы и сырого камня, свои собственные ужас и беспомощность перед приходом Олварга — а потом страшное, нечеловеческое напряжение всех сил во время их беседы. Кажется, он первым спросил у Олварга, чем того оскорбил его отец, слишком уж явно проступала в словах мага ненависть к Воителю. Олварг мог ничего не отвечать — все преимущества в их разговоре были на его стороне. Однако он заговорил, и говорил как человек, который не в состоянии остановиться. Казалось, что Олварг уже много лет хотел кому-то рассказать эту историю, изложив ее исключительно со своей точки зрения, чтобы каждое слово подтверждало его правоту.
«Всю эту кашу заварила эта глупая старая сука, моя бабка…»
«Я родился в первый же год после их свадьбы… Наорикс кричал, что королева ему изменила, и он отошлет и «ведьму», и нагулянного ей ублюдка к своим родичам из Халкивара».
«Дан-Энриксы лишили меня магии, которая предназначалась мне с рождения, а моя собственная мать трусливо предала меня и эту Силу ради человека, вытиравшего об нее ноги».
«Ни одной шлюхи рядом почему-то не случилось, и он пошел к королеве. Он был пьян, она — слишком шокирована и напугана, чтобы позвать на помощь. Он взял ее силой — слышишь, ты, ублюдок?.. А потом, уже в Энони, короля догнал гонец с известием о том, что королева понесла. Мать умерла при родах, а отец тем временем спокойно развлекался с девкой из Энони».
Хотя прошло уже много месяцев, Меченый помнил каждую фразу, сказанную Олваргом, и даже интонацию, с которой она была произнесена. Нравится ему это или нет, но они с Олваргом накрепко связаны друг с другом. Оба по уши увязли в противостоянии двух Изначальных сил, с той только разницей, что Меченый пошел на это добровольно, а Интарикс, вероятнее всего, даже сейчас не понимает, во что именно ввязался. Но, как бы там ни было, все, что касалось, касалось и его. Он должен до конца понять Интарикса, а значит — узнать правду о событиях, связанных с его рождением и детством, и понять, в чем Олварг следует реальным фактам, а в чем отклоняется от них и начинает толковать их в свою пользу.