Извилистая дорога ведет и ведет по лесу участкового инспектора Пасульского — ноги ноют. Облитые живицей, седые, бородатые от лишайников сосны тянутся ввысь, вонзившись кронами в прозрачную глубину, а корнями вцепившись в порыжевшую землю. Для Пасульского лес — не диковина: с пеленок знаком он с карпатским зеленым красавцем.
Но в лесотундре деревья другие. Вон внизу, обиженные злыми ветрами, они поднялись на пять-шесть метров, не больше — калеки да и только. А за их спинами выросли настоящие великаны. Даже березы, низенькие и тонкие в Карпатах, стоят тут на обочине дороги толстенькие, как бочонки. И ели в тайге кажутся необычными: гладкие, словно колонны; ветки зеленеют только на самых верхушках; и пахнут как-то удивительно. Резкий запах напомнил Пасульскому далекий сорок девятый...
У лесхозовских коней перерезаны косой шеи — от уха до уха...
Над читальней клубится дым и огонь рвется в небо — звезды плавятся...
Возле Соколишиной хаты плачут дети: у отца прострелена грудь, ветер раскачивает в саду тело матери...
За одну ночь.
«Опять старик Кривенко, — подумал Пасульский, — колхозный строй ему не по нутру, на старое повернуть хочет, сучий сын».
Кони... Пламя... Рыдания... Все смешалось в голове. А тут еще чей-то упрек: «Эх, был бы у нас хороший милиционер...»
Упрек застрял в горле. И он один пошел в лес, где стеной стояли деревья, пахло живицей, а густой туман застилал глаза — на шаг вперед не видно. Наконец от норы Кривенко в обросшей мхом скале Пасульского отделяли считанные шаги. Автомат наготове. А пуля над ухом — фить! Припал грудью к земле.
«Не стреляй! — выглянул из-за пня. — Нас тут целый полк. Всех не перестреляешь. Ты — один. Окружен. Предлагаю сдаться. Себе лучше сделаешь...»
Кривенко ответил выстрелами.
«Не валяй дурака — гранату брошу...»
В ответ пули: фить, фить.
Прицелился и Пасульский. Из дула вырвался сизый дымок.
Кривенко ойкнул.
«Бросай оружие. Жена, Павлик дома ждут...»
В пещере прозвучал глухой выстрел...
В полный рост стоял Пасульский над телом исхудавшего, небритого Кривенко. Ветер доносил щекотный запах живицы, но он не мог глубоко вздохнуть — не хватало воздуха.
«Сдурел мужик», — ломала в сельсовете руки еще молодая тогда жена Кривенко...
Теперь, пока лейтенант неспешно доберется до нужного места, вдоволь надышится тайгой. Он должен найти сына Кривенко — Павла. Уже и солнце выкатилось на небо, пробудило припорошенную снегом карельскую землю. Идти стало легче. Застанет ли он Павла? Может, только время напрасно потратил? Вот уже и лесосека.
— Кого я вижу? — встретил участкового инспектора Антон Турчак, лесоруб. Одет он был в валенки, ватные штаны, фуфайку и шапку-ушанку, надвинутую на самые брови.
В низенькой комнате стоят они друг против друга. Давние знакомые. Турчак не раз ходил на дежурства с красной повязкой на рукаве. Как-то пьяный Кривенко отказался идти на пункт охраны общественного порядка. Турчак обхватил его короткими руками, закинул на плечо и нес, пока Павел не попросил: «Пусти. Сам пойду». Пасульский напомнил Антону об этом случае. Посмеялись. А немного погодя лейтенант уже знал, что Павел, уехав из Орявчика, организовал «самодеятельную» бригаду, привез ее в Хмельницкую область в колхоз «Зирка». Работали на строительстве. Как-то Кривенко вызвали в правление, предложили поехать в Карелию на заготовку леса. «Платят хорошо, — агитировал он Турчака, — поедем!»
В лесу работали, что называется, от зари до зари, чтобы побольше заработать. «Деньги карман не оттянут», — повторял Кривенко. Он получал двадцать процентов надбавки за бригадирство. Складывал копейку к копейке. «Что ты, Павел, над каждым грошом трясешься?» — спросил как-то Турчак. «Есть у меня, Антон, цель в жизни, — ответил Кривенко. — Историю мою с Ириной помнишь? Может, и осуждаешь — дело твое. Хотел я Ирину забыть — не выходит из головы. Зажмурюсь, а вижу ее фигуру, ее глаза, губы... Нет мне покоя, и я перед ней, как огонь перед водой... И сюда, в тайгу, приехал не из-за нужды. Есть у меня план. Ирине, сам знаешь, манна с неба не упадет. Жить в городе одной с двумя детьми — не рай божий. Нахлебается горя, опустит хвост, станет смирной. Балагур к ней не вернется: изменила. А я вернусь. Мила она мне, люба. Примчу нежданно в день ее рождения в Синевец с полными карманами. На, Иринка, хозяйствуй, — и положу на стол кучу денег. Она добрая — простит».
Рассказ Турчака заинтересовал участкового инспектора. Ловил, запоминал каждое слово. Подумал: «За деньги Кривенко хотел любовь купить? Найдет ли такой базар?»