— Поболтали о прошлом и разошлись.
— О Балагуре вспоминали.
Не вопросительно, утвердительно прозвучали слова следователя, и Петр, наполовину сознаваясь, сказал:
— Что-то было...
— Не «что-то», а Гурей назвал вам адрес Ирины Лукашук, советовал семнадцатого октября встретиться с Дмитрием в Синевце.
— Не слышал, не помню такого.
— Допустим.
Наталья Филипповна достала из ящика стола нож.
— Узнаете?
Чиж явно ждал этого, но с подозрением глянул на следователя, потом внимательно, словно пытался узнать давнего знакомого, рассматривал нож и ковырял длинным ногтем в усах.
— Я ножи продал.
Судя по выражению его лица, Чиж сказал не то, что думал.
— Кому, когда? — наступала Кушнирчук.
— Кому? — переспросил Петр. — Имя не спрашивал, в паспорт не заглядывал. Могу ответить на вопрос: когда? Зимой прошлого года. Точнее — в декабре. У охотничьего магазина.
— За сколько?
— По три червонца за штуку.
Статья Уголовного кодекса Украинской ССР об ответственности за незаконное ношение, изготовление, хранение, сбыт огнестрельного или холодного оружия не испугала Петра.
— Готов отсидеть, а может, обойдется исправительными работами или штрафом... Мудрый судья судить не торопится.
«Он согласен отсидеть срок, но не за нападение на Балагура», — поняла Наталья Филипповна и отодвинула штору в углу рядом с сейфом. На широкой изрешеченной толстой доске белел нарисованный мелом силуэт человека. Доску, как вещественное доказательство, изъяли во время обыска на квартире Шаринейны.
— Что это?
— Доска, — ответил Чиж насмешливо и нарочито резко.
— Для чего?
— Силу ножей пробовать.
— Разве для этого нужен контур человека? — пожала плечами Кушнирчук.
— Не стирать же, если кто-то нарисовал, — нехотя ответил Чиж. — Это мне не помеха.
— Где взяли доску и мел.
— На стройке валялись.
— Познакомьтесь, — Кушнирчук протянула Петру лист бумаги.
— Эксперт ошибся. Я не рисовал, — покачал он всем телом из стороны в сторону.
— Каким ножом бросали в доску?
— Обоими...
— Отведите, — приказала Кушнирчук конвоиру. — А вам, — сказала она Чижу, — советую хорошо подумать, взвесить все, ведь правда, как масло, выплывет наверх, а наказание и хромая догонит виновного.
В камере Чиж не находил себе места, зыркал на квадрат окошка, изучающе рассматривал петли на двери, нажимал каблуком на каждую доску пола, ходил из угла в угол. Наконец лег. Положил ногу на ногу, закинул руки на затылок. Но сосредоточиться не мог. Мысли толкались, как футболисты на штрафной площадке при подаче углового. Перед глазами мелькали фигуры Балагура, Сизова и Железобетона, Любавы Родиславовны и Бориса, Гурея и Березовского, а напоследок, как по приглашению, явилась и Шаринейна.
Как же их много! И каждый что-то наговорил следователю.
«Не сознаюсь! Я не охламон!»
Накануне майор Карпович вернул Наталье Филипповне план следственных действий по уголовному делу.
— Здравствуйте, — встретила ее утром на лестнице Любава Родиславовна. — Вызывали меня?
— Сейчас я приглашу вас.
Борис наблюдал с тротуара, словно боялся подойти ближе.
Минут через десять Любава Родиславовна уже вслушивалась в голоса разных людей. И среди них отметила голос Чижа.
— Да его и по телефону узнала, и на магнитофонной ленте, — растянула она в улыбке полные накрашенные губы. — А живой голос — это легко...
На очной ставке, будто приговор выносила, изрекла:
— Не выпускайте его на свободу, он и так половину здоровья у меня отнял.
Показания Любавы Родиславовны, что ее запугивали в подвале, подтвердили эксперты: по химическому составу помада на пиджаке Чижа совпадает с помадой, которой она пользуется.
— Я французской крашусь. За десятку взяла. Мне привезли, — пояснила Любава Родиславовна.
— Тебе что, по специальному заказу помаду делали? — с ненавистью сказал Чиж. — Теперь все штукатурятся. Я не одну обнимал. Может, и ты где-то под пьяную руку попала.
— Довольно, — оборвала его Наталья Филипповна, отпустила Бысыкало и пригласила в кабинет деда Топанку.
Чиж удивился: «А этого зачем принесло?»
Вахтер коротко рассказал, как пьяный Петр рвался на завод, как звонил из автомата, что возле проходной. Именно в это время и слышала Любава Родиславовна угрозы по телефону.
— Ты, старый, меня за ногу назад не тащи — надорвешься, — погрозил ему кулаком Чиж.
Потом Борис Бысыкало видел близко твердые комли Петровых рук, оплетенных синими веревками жил. Вспомнил острое прикосновение финки — кровь отлила от лица и онемели пальцы на руках.