— Они должны поверить, что мы не сомневаемся в самоубийстве Сосновской, это раз. Мы должны также убедить их, что водолазки интересуют нас не больше, чем любая рядовая спекуляция, это два. Никакой фабрики, никакой пряжи!.. Ты боишься, что преступники заметут следы. Мелкие спекулянты так и сделали бы. Но если наша версия не мыльный пузырь, мы столкнулись с серьезным противником.
Майор несколькими размашистыми движениями нарисовал на бумаге чертика, полюбовался им и продолжил:
— Поверь моему опыту — обычный спекулянт на убийство не пойдет. Потому-то, если мы только не вяжем вместе разные дела... Словом, убийство — не лучший способ замести следы, нужны веские причины. Ты хотел бы форсировать расследование, а чем, собственно, мы на сегодня располагаем? С одной стороны, звонок Хриплого Сосновской и анонимка...
— Я отдал ее на экспертизу, — сказал Панин.
— И хорошо сделал, — кивнул Гафуров. — Возможно, эксперты и найдут отпечатки, но с чем ты их сверишь? С картотекой? Разве что для очистки совести. Уверен: автора анонимки там нет.
Майор вынул из кармана крохотный блокнот, что-то черкнул в нем и улыбнулся:
— Этой Юлей займется мой Павелко. Он у нас знаток женской психологии. Со следственным отделом прокуратуры я договорюсь. Так вот, звонок и анонимка — с одной стороны. С другой — история с фургоном, водолазки, Горлач. Вроде бы и много, а зацепиться не за что. Давай, Олекса, в две головы еще подумаем...
В дверь протиснулась широкоплечая фигура Гринько.
— Вызывали, товарищ капитан?
— Вызывал. Вот что. Понаблюдайте за Полищук, но так, чтобы она не заметила. Да и не только она. Не думаю, чтобы ей угрожала опасность, а все же... Не мешало бы нам также знать круг ее знакомств.
Когда Гринько вышел, Гафуров поднялся, мягко положил руку на плечо капитана.
— Мы с тобой обо всем, собственно, уже договорились. Детали завтра. Складывай бумаги и пошагаем к моим «амазонкам».
Как ни упирался Панин, а не мог отвертеться. И просидел у Гафуровых допоздна, очарованный гостеприимством Зинаиды и удивительным уютом, слишком неожиданным в такой большой семье. Не было тут ни шума, ни беспорядка, все лежало на своем месте и каждый занимался своими делами, в зависимости от возраста и, как видно, раз и навсегда определенных обязанностей. Цвет глаз «амазонки» унаследовали от отца, и поскольку было их все-таки многовато и все они проявляли хоть и сдержанный, но нескрываемый интерес к гостю, то Панин не мог избавиться от впечатления, что отовсюду, из всех углов, со стульев и стульчиков на него смотрит сам Гафуров. «Амазонок» по очереди подводили к капитану с церемониями светского этикета; их имена звучали необычно, от них веяло вычитанной из книг восточной экзотикой. Однако Панин понимал, что это не дань последней моде и не прихоть, а глубоко спрятанная тоска человека по родному краю. Судьба привела Рахима на Украину, он воспринял это как положено и полюбил город на берегах Днепра. И все же в памяти осталось щемящее воспоминание о горах, где он вырос, об орлином клекоте на отвесных скалах и нежном журчании ручьев в заросших кустарником ущельях. «Имена «амазонок» — эхо далеких гор», — подумал Панин.
— Давно был в родном краю?
— Давно, — вздохнул Гафуров. — Ты скажи мне, Олекса, почему человека как магнитом тянет в детство? Ничего, кажется, хорошего и не было в том детстве, по крайней мере у меня. А вишь! Не признак ли это старости?
— Ну, тебе, Рахим, еще до старости...
— Не говори. Галия вон уже на парней заглядывается. Не заметишь, как дедом станешь. Пролетели года. Вода течет себе, исходит паром, снова на землю выпадает, чтоб во второй раз, в третий, и бесчисленное количество раз бежать к морю. Человеку этого не дано...
Они еще долго сидели втроем: Панин, Гафуров и Зинаида. «Амазонки» смотрели первые сны, а за столом продолжалась беседа.
ПРОИСШЕСТВИЕ У ВИАДУКА
Елена Дмитриевна не то что похудела, а как-то высохла. Еще недавно молодое и привлекательное лицо покрылось морщинами, скулы заострились, только глаза, как и прежде, светились синью.
С самого утра за окном хмурилось, стекла сверкали прозрачными каплями дождя. За Днепром лениво перекатывался гром. Пришел Семен Иванович Костыря, седой мужчина с посеченным оспой лицом. Прошлую осень настало время идти ему на пенсию, а тут — очередное отчетно-выборное профсоюзное собрание, и печатники избрали его председателем месткома. Семен Иванович заподозрил в этом хитрость дирекции, которая не хотела терять опытного цинкографа, был недалек от истины и потому рассердился. Сердился он, правду говоря, для порядка, на самом же деле обрадовался возможности не спешить с выходом на пенсию. От одной мысли остаться без работы, которую он любил и которой отдал почти тридцать лет жизни, становилось жутко.