Панин улыбнулся и позвонил домой Белогусу:
— Игорь Игнатьевич, я тут вроде жертвы собственного распоряжения.
— По вине и наказание, — проскрипел Белогус. — Добрые люди в воскресенье отдыхают.
— Справедливо, Игорь Игнатьевич. Признаться, мечтаю о пляже. Но тут приехал отец лейтенанта Ванжи. Передаю трубку товарищу Савчук...
Ванжа лежал напротив ординаторской в отдельной палате. Савчук приказала подождать и исчезла за дверью. Стекло было зашторено.
— Василий Михайлович, — воспользовался Панин тем, что они остались наедине, — к вам будет просьба. Прислушивайтесь, вдруг сын что-нибудь скажет. Знаете, как это бывает... ненароком, даже в бреду. А для нас сейчас каждое его слово...
Прокуренные усы на почти окаменелом лице старого Ванжи дрогнули, и капитан понял, что за внешним спокойствием Василия Михайловича кроется глубокое волнение, которое он изо всех сил старается скрыть.
Вышла Савчук.
— В палате поставят для вас кровать. Будете все время с сыном. Но никаких эмоций. Спокойствие и тишина. Договорились? Прошу.
Панин хотел тоже хотя бы на минутку протиснуться в дверь, но Савчук бесцеремонно оттеснила его плечом. Он успел увидеть лицо лейтенанта и не сразу понял, что это лицо — такое оно было неестественно белое. Сердце Панина болезненно сжалось.
В больнице было тихо и прохладно, и все же, выйдя на двор в дневную жару, Панин облегченно вздохнул. Солнце стояло в зените, на землю падали короткие тени. Около крыльца опиралась на костыли какая-то девушка. Капитан скользнул по ней взглядом и узнал Юлю Полищук.
— День добрый, Юлия Вацлавовна! — поздоровался Панин. — Вы, я вижу, уже в строю. Пошло дело на поправку?
Юля обернулась. Зеленоватые глаза глянули на капитана с удивлением и, как ему показалось, неприязненно.
— О, сам товарищ Панин! Какая честь! А впрочем, я, наверное, не имею права называть вас товарищем?
— Вам виднее.
— А где же ваш Гринько? До сих пор это было его обязанностью — следить за каждым моим шагом.
Панин почувствовал, как в нем нарастает раздражение.
— Гринько вы должны бы благодарить, — сказал он. — Младший лейтенант не следил за вами, а охранял, и если бы не он...
Юля смутилась.
— Извините. Очень вы неожиданно появились, вот я и подумала... Выписали меня, а такси не пришло.
— Что же за вами никто из родных не приехал?
— А я им не сказала. Не люблю, когда со мною возятся. «Доченька, золотко, крошечка...» Надоело! Они ко мне собираются, а я сама домой. Чем не сюрприз?
«Твоими сюрпризами они уже по горло сыты», — подумал капитан.
— Могу подвезти, — предложил он. — Я тут на машине.
— В милицию?
— Зачем же? К вам домой, на улицу Постышева.
Уже когда сидели в машине, Юля расплакалась:
— Я знаю, виновата, кругом виновата. Судите... Что случилось, того уже не вернешь. Но найдите того, кто погубил Нину! Слышите? Она мне каждую ночь снится. Если бы вы знали, как я ей завидовала! Вы не имеете представления, что такое женская ревность. Я даже Яроша простила ей, другой — никогда бы, а ей простила. Потому что Нина... А может быть, вы уже нашли убийцу? Я б его своими руками...
После завтрака отец надумал ремонтировать вентилятор. Долго слонялся по хате, пока со зла плюнул.
— Поля, сознайся, ты спрятала отвертку?
— Делать нечего. Вон твоя отвертка, под шкафом. Что затеваешь?
— Вентилятор гремит?
— Ну и пусть гремит! — Мать понизила голос. — В шахматы сыграли бы, что ли! Как-никак воскресенье. И в конце концов, до каких пор ты будешь на него сопеть?
— Ну, ну, не очень. Тоже мне, сестра милосердия... Славка, где ты там?
Дверь была открыта, и Ярослав все слышал. В первое мгновение он не поверил, что отец на самом деле зовет его. В последнее время они разговаривали, словно чужие. Напрасно он доказывал, что невиновен в смерти Нины, отец в ответ только презрительно кривился:
— Конечно, конечно. Иначе бы я сам отвел тебя в милицию. Только известно ведь, что из черной кошки белой не сделаешь. Хоть мой ее, хоть выкручивай.
Ярослав намеренно приходил домой, когда отец спал или был на заводе. В воскресенье же разминуться не удавалось.
Услышал за спиной:
— Мать говорит: шахматная доска пылью покрылась. Может, засядем?
Благодарно, как когда-то в детстве, ткнулся лицом в жесткий подбородок:
— Спасибо, отец. Давай вечером. Ты же сегодня никуда?
Избегая укоризненного взгляда матери, вышел на улицу. Около павильона «Ягодка», как всегда, толпилась очередь. Пахло дынями. На башенном кране грелись ласточки. Из какого-то окна тихо лилась музыка.