— Ну что, орлы, — сказал он, — пока что дело остается за нами. Само собой, коллеги с Пушкинской не будут сидеть сложа руки. Поднимут архивы и прочее... Мы ищем убийцу Полякова, остальное — не наша забота.
— Гринько составил список знакомых Полякова, которые носят очки, — доложил Ремез. — По крайней мере шестерых из них следует проверить.
— Делать это нужно как можно деликатнее, — предостерег полковник.
— На снимке человек без очков, — заметил Панин.
— Снимок тридцатилетней давности. — Ремез помолчал и словно бы неохотно добавил: — Тем более что это могут быть разные люди. А откуда уверенность, что убил именно тот, кто на фотографии? К Полякову мог заявиться кто-нибудь другой. Так сказать, по поручению. Впрочем, это всего-навсего рабочая гипотеза, поскольку лучшей нет.
— У вас, Ремез, на каждый тезис — антитезис, — недовольно сказал полковник. — Сколько их — станет ясно, когда найдем хотя бы одного. Не порывайте контакт с Котовым. Кстати, Ярошем интересовались?
— Ярош собирается переехать в Киев. Я сам посоветовал. Что же касается его знакомства с Полищук, о котором говорил Очеретный, то у нас нет оснований подозревать человека.
— Пусть едет, тут ему и в самом деле нелегко... — Полковник думал о чем-то другом. — Что дал осмотр следов ночного визитера?
— Мы можем с уверенностью сказать: человек с кастетом и человек с пистолетом... — Ремез усмехнулся. — Кажется, я заговорил в рифму. Словом, это один и тот же человек. Следы одинаковые.
Позвонил дежурный:
— Товарищ полковник, вы хотели видеть сержанта Губавина. С утра томится.
— Томится, — сердито отозвался Журавко. — Он что — гречневая каша? Поговори с ним сам. Без крика, но так, чтобы не скоро забылось. — Полковник кинул телефонную трубку и впился в нее злыми глазами, словно это была не трубка, а сам виновник его гнева. — Чуток сообразительности да ловкости — глядишь, и не было бы у нас мороки.
Панин был согласен, что сержант Губавин действовал не наилучшим образом. Но ведь и мы, думал капитан, хороши. Пост установили на всякий случай, скорее из-за того, что опечатанный дом все еще пустовал. Преступник, считалось, не посмеет сунуться туда в другой раз. А он посмел. Теперь ясно, что дежурить, по крайней мере ночью, нужно было не меньше, чем двоим. А чья это забота? Конечно, не Губавина.
— Как думаете, преступник тоже искал тайник в саду?
— Вряд ли, — сказал Панин. — Крался к дому, а тут Губавин.
— Котов же додумался.
— Котову помог давний случай из практики. Нам-то никому не пришло в голову!
Журавко потер пальцами виски, пожаловался:
— Голова пухнет. Преступник охотится рядом с нами, успел столько бед принести, знаем: тут он, а уцепиться не за что. Даже из города не бежит, словно уверен, что мы его не достанем. Допросите еще раз «шерстянников».
Ремез развел руками:
— Может, он в конце концов не имеет отношения к «шерстянникам»? Я уж думаю, не залетный ли гость?
— Это нам что-нибудь дает? Лучше уж свой, домашний, — невесело пошутил полковник. — Хоть бы эксперты дали зацепочку.
— Эксперты сделали все, что могли. Накидали мы им всякой всячины: кучу отпечатков следов ног, письма — подброшенное и в райисполком, наконец, пулю... А материала для идентификации нет. Единственное, что сумели установить, — следы в саду принадлежат одному человеку, я уже докладывал. Почерковедческая экспертиза тоже бессильна: с чем сравнить почерки в письмах? Текст подброшенного, как вы помните, вылеплен из газетных букв. Что касается пули, то Очеретный звонил: копаются в архивной картотеке, но надежды мизерные.
— Эксперты скажут свое слово, когда мы доставим им самого преступника, — не без иронии добавил Панин. — Для следствия это важно. А для розыска?
ВЕРИТЬ ЛЮДЯМ
Капитан милиции Панин, слушая рапорты оперативников, с горечью думал, что и эта кропотливая работа оказалась напрасной. Среди знакомых Полякова, которые носили очки, не нашлось ни одного, кто вызвал бы малейшее подозрение. «Стеклянные глаза... Мало ли что может сказать человек в таком состоянии! Не очки же, а глаза, да еще стеклянные. Типичный бред».
Капитан раздал инспекторам размноженные в лаборатории снимки — скадрированное крупным планом лицо с глазами навыкате, в котором теперь особенно четко угадывалось нетерпение, мол, скорее, некогда мне позировать! «Ремез, конечно, прав, тогда он мог и не носить очки, — согласился Панин. — Но и характерного для близоруких прищуривания незаметно».