— Ты извиняешься, — сказал Антон задумчиво, — но таишься.
— Хах. Порой я забываю, как хорошо ты меня знаешь.
— Это не так. Я тебя знаю едва ли.
Без тоски. С приятием. Настя развернулась, устроившись так, чтобы смотреть на него прямо.
— В этот раз ты без меня не уйдёшь, — неожиданно жёстко для только что схлынувшей растерянности заявила она.
Антон встретил её взгляд, и они так замерли. Болезнь её ломала. Болезнь под названием «бесконтрольность», та, что Антону незнакома, потому что он-то со своей способностью всегда ладил. Знал, что это равноценный обмен: он отдаёт жизнь, она отдаёт контроль. Настя же… сражалась против себя.
— Как ты поняла? — не стал он отрицать.
— Потому что я тоже это решила. — Девушка опустила ресницы. Сероватая осень ложилась тенями. Она заговорила дальше: — Я знаю, что я неправильная. И что это меня убивает. Несложно догадаться. Но прямо сейчас странность подчинится. Я справлюсь, правда. Но даже если бы не могла, всё равно не уйдёшь без меня.
Ясно.
Что ж, Антон мог возразить. Мог оставить её. Мог хотя бы раз отказаться от её влияния. Но он только кивнул и повторил вслух согласие. Настя взглянула на него с благодарностью.
Ради чего сражаешься…
— Если это не сможем сделать мы, то никто другой не сможет! — в её словах звучала уверенность, которую она сама едва ли ощущала, и всё-таки убедительность присутствовала. Не такая, чтобы обмануть взрослого человека, привыкшего иметь дело с людьми, так что Антон просто наблюдал.
Светлый взгляд перешёл на него.
— Ты тоже идёшь? — спросил Михаил.
— Да.
— Ладно.
Ребята синхронно изобразили такое выражение лица, что Каринов не мог не улыбнуться.
— Не ждали, что так быстро соглашусь? — Он убрал руки в карманы джинсов, разглядывая вытянувшихся в струнку воспитанников бессмертного. Одна из них долгое время являлась частью его души. Второй достаточно настрадался в прошлом, чтобы теперь иметь все права на счастливую безопасность. Но они вновь и вновь рисковали, а в этот раз — осознанно и намеренно. Михаил позволил улыбке сохраниться на лице и заговорил опять: — Когда мне было двадцать три, я тоже был склонен к решительным действиям. Думается, с тех пор что-то осталось неизменным. Однако моя задача в другом, и помочь я вам не могу. Вы всё ещё хотите идти на свой страх и риск?
— Роан на свой страх и риск пошёл, — отозвался Антон, чуть щуря винного цвета глаза.
— Действительно. Сейчас Йорек на территории Лектория… вы уверены, что стоит искать без него?
— Нас двое, — Антон показал сначала на себя, потом на Настю, — и мы вместе. Мы лифы. Улицы нас не тронут.
— Что у них за отношение? Как к своим?
— Скорее как к прокажённым. Неприкасаемым.
Риск, риск велик и огромен, он может их поглотить. Михаил смотрел прежде всего на Настю. Она-то это переживёт? Он не мог потерять её снова. Не мог. Михаил не стал её семьёй, но она всё же была безумно ему дорога. Мужчина выдохнул и сделал шаг к ним. Похлопал по плечу Антона и невесомо поцеловал Настю в макушку; она на краткое мгновение обняла его.
— Спасибо, — сказала девушка совсем тихо. — Это очень важно.
— Знаю. Я сам поступил бы так же. Будьте осторожны.
И всё-таки он тревожился, провожая их глазами. Вздохнул, постоял ещё немного на свежем воздухе и направился в дом. Катя и Оля приглядят за Таей, а у него тоже полно работы. Что он, напрасно на дипломата учился, если теперь не сможет всеми связями воспользоваться?
В этот район города она никогда не заходила. Летом ей было не до исследования улиц, а после Охоты, смелой чертой разделившей жизнь на «лживую» и «странную», ей просто говорили не приближаться к некоторым местам. Даже если тогда толкового объяснения деления на территории она ещё не получила, совет усвоила и подчинилась: лучше так, чем напрасно прыгать на колья.
Вдоль реки здесь шли красивые дома, продолжались фасадами, растекались улицами, но чем глубже — тем они больше блеска теряли. Углы архитектурного искусства превращались в повороты и косые росчерки. Светлые и тёмные тона домов смешивались в серость. Привлекательная осень центра ветрами сворачивалась и превращалась в нечто бесформенное, тоскливое и протяжное. Лебединая песнь города догорала в полуденной заре. Людей было так же, как и везде — до тех пор, пока Настя не поняла, как именно на них смотреть.
Это были нормальные. Они с Антоном были странными. Неожиданно прорезалась колкая грань, стеклянный купол — и девушка замерла, одним вдохом окинув тысячи связей, нитей, следов. Воздух наполнялся отпечатками. Нормальные люди таяли в них как нечто незначительное, связанное с домами, такое же лишнее, но не мешавшее — а вместо них выступали другие дороги, пути, закоулки. Авельск двоился в глазах, но не двоился в сознании; Авельск вовсе не был городом в привычном понимании.
Это был пчелиный рой, и в нём обитали странные.
Настя ухватила Антона за локоть, это поняв. Чутьё настроилось на силуэты, и призрачно стали выступать перед ней детали совершенно иные. Там, где для обычных сворачивал переход, для странных значились метки. Там, где стоял заброшенный продуктовый ларёк с заколоченными окнами, странные встречали место вполне рабочее. По углам дворовых складок виднелись палатки или логова, убежища краткие и недолговременные; подвалы пестрели теми же метками, и везде — везде — были люди. Этот район был не просто жилым. Он был скрытым ото всех, кроме ему принадлежавших.
«Это и есть улицы?»
— Держись близко, — тихо сказал Антон. — За нами могут следить или подслушивать. Или попытаться убить.
Она сглотнула. Сердце неприятно тянуло, и дыхание приходилось отмерять вдохами и выдохами: либо она об этом забывала, либо с губ срывались звуки, которые нельзя было так просто отпускать. Странность была начеку. Настя сдерживала её пока что нормально, но всё равно боялась лишний раз вздыхать.
Шапка прикрывает серебристые пряди, однако вряд ли у них получится обмануть нейтралов. Они, должно быть, чуткие и Антона знают. В любом случае, они хотя бы попробуют…
— Знаешь, мне сенсей как-то раз объяснял, что есть много способов использования странности, — протянула Настя, старательно избегая точных высказываний. Если их подслушивали, то лучше б ничего не понимали. — И если что-то может разрушать, то при аккуратных действиях может помогать. Ты такое пробовал?
— Да. Сейчас я… — Антон замялся на мгновение, но продолжил: — …чувствую ток крови в человеке. И могу понять, если кто-то поблизости. Поэтому даже если он под землёй…
Под землёй. Если Лекторий займёт подвал или подземный этаж? Сложно провернуть такое на территории нейтралов, но они на всё способны. Задача — отыскать. Если они не обнаружат ничего, значит, не по тем землям бродили.
— Понятно. — Выдох. Вдох. Легче и осторожнее предыдущего, потому что идея уже зародилась, и она требует концентрации. — Если я попробую?..
— Эхолокация?
— Вроде того. Не знаю, получится ли, но…
Выдох. Колебания воздуха, отмеченного сотнями иных выдохов, пропитанного каждым шёпотом странности, элементарной и непрописной тайной. В этом районе жили странные, и эти странные деформировали само пространство, меняли его законы копившимися следами способностей, и всё это находило отголоски в отражениях способностей других. Настя вслушивалась в воздух, в равномерные шаги, в каждый шорох — и плавно дышала, охваченная этой атмосферой. Потом позвала. Не так, как когда-то Тимура и Веру; это не была просьба, это был сигнал, сигнал кому-то, запечатанному совсем далеко. Волны прощупали фундаменты, кровли, вакуумы, вернулись обратно оттоком силы. Настя вздрогнула, хватаясь за Антона как за спасательный круг. Он встряхнул её за плечи, помогая прийти в себя.