Подошла какая-то девушка — несмотря на красивое платье, на её шее белели наушники.
— Ты ведь та лифа, да? — несколько рассеянно осведомилась она. — Тебя кто-то снаружи ждёт.
— Спасибо, Белль, — отозвалась Люси и, дождавшись ухода сотрудницы, легонько толкнула Настю под лопатки: — Иди же!
Настя кивнула, нервно улыбаясь. Обращение ещё сидело в висках, и ей приходилось заставлять себя идти через всех этих людей к выходу. Даже так ей казалось, что взгляды обращались на неё; за короткие дни она стала звездой Авельска, и, увы, это вовсе не хороший факт и не хороший смысл. NOTE наблюдает за ней, и это не может не тревожить.
Снаружи стоял тёплый вечер. Череда ливней, напитавших город влагой, наконец-то сдалась под напором летнего сезона, и вот температура весело прыгала выше на термометрах, озаряя всё ярче уставший от дождей Авельск. Воздух напитался цветами и радужными бликами непросохших парков. Косые волны солнечного света удлиняли тени, вытягивая их и малюя ими лес человеческих силуэтов.
Антон стоял, прислонившись к стене рядом с окном ресторана. Он коротко улыбнулся, когда взглядом встретился с Настей. Она улыбнулась в ответ — тоже коротко. И они пошли гулять.
— Нам нужно многое сделать, — сказала Настя самой себе, но потаённо обращаясь к Антону.
Белые коридоры, озарённые люминесцентным сиянием ламп. Руки в крови и грязи, ведущие её прочь от развалин, и надёжное плечо, на которое она доверчиво кладёт голову, затаившись на изнанке вроде бы благополучных улиц. Расставание и привыкание ко всему новому. Подмена. Вновь Авельск и вновь Лекторий, как будто сама судьба сводит Настю с этим городом раз за разом. Она, наверно, и впрямь с ним связана.
Она лифа. Теперь ей придётся с этим осознанием жить.
— Да, многое. — Они шагали на одном уровне. Их тени отличались по длине из-за разницы в росте. Он сейчас на целую голову её выше, надо же, а ведь когда-то были почти одной планкой измерены. — Я больше не буду закрываться от тебя.
Настя кивнула. Антон повернул руку ладонью вверх, и она положила свою поверх. Они держались за руки, как когда-то давно, но в этот раз соприкосновение неуверенное, непривычное, нерешительное. Они не знали, как далеко друг от друга оказались, и не знали, что с этой пропастью делать, как её сокращать. Но ведь они могут попытаться, правда?
— Мне надо будет уйти, — произнёс Антон, не глядя на неё. — Не сейчас, потом. Нужны ответы, а их нет.
— Я могу пойти с тобой.
— Не получится. — Он качнул головой. — С этим справиться могу только я. Ты должна оставаться здесь и учиться контролировать свои способности. Когда мы снова встретимся, то обсудим всё от начала до конца… если ты захочешь меня выслушать.
— Я захочу, — она сжала его ладонь крепче. — И подождать смогу. Семь лет ждала.
Антон улыбнулся, и в его улыбке — осколочная боль. Им всё ещё больно, но они справятся. Они хотя бы будут пытаться справиться.
Больше не будет легко. Теперь Настя — часть мира странных, полноценная, хоть и отвергнутая. Ей предстоит долгий и усердный труд, чтобы научиться сдерживать и применять свои способности по назначению. Ей нужно связаться со своей приёмной семьей и поговорить с ними. Потом ещё обсудить всё с Михаилом. Разобраться с жизнью здесь как гражданина, потому что от рутины мира обыкновенных людей не откосить. Расспросить Роана о странностях, NOTE и Лектории.
Зато она не одна. Ей помогут и поддержат; пусть её не считают человеком даже другие странные, она как-нибудь это преодолеет. Настя больше не одна. А раз так — испытаний непосильных перед ней нет.
— Как звучала та строка? — спросила она. — В гимне проекта. Что-то о «волчьих ягодах».
Они остановились у перекрестка. Антон поднял лицо к кашемирово-оранжевому небу с золотистыми призраками невесомых облачков.
— И если постигнет нас кары удар, мы ягоды волчьи воспримем, как дар.
— Кары удар, — повторила Настя. — Кара… всё-таки их постигла. И яд они приняли, как думаешь?
— Не знаю. — Он посмотрел на неё. — Но нам предстоит это узнать.
Всегда ли лифы будут изгоями? Настя вспоминала Тимура и Веру, не знающих жизни иной, кроме постоянных передвижений и разводов вражеской крови на своём оружии; Таю, такую самоотверженную и преданную спустя года, которая всё ещё не пришла в себя; Антона, такого взрослого по сравнению с мальчишкой, которого она знала, и такого ото всех закрытого. Несомненно, они не похожи на обычных людей.
Но они такими и не обязаны быть.
Волчьи ягоды Лекторий уже принял. Возможно, их драгоценные лифы и были этими ягодами.
С другой стороны дороги им махнул рукой Михаил, с которым они должны поговорить — вместе, потому что Настя не готова ещё погружаться глубже, чем хватит дыхания. Ничего страшного. У неё есть время и есть силы. Понемногу она будет двигаться вперёд. Теперь она не одна, и ей обязательно помогут.
Держась за руки, Настя и Антон ступили навстречу закату.
========== 3 / 1. Туман ==========
— 28 сентября 2017
Время как будто остановилось.
Ощущение было иллюзорным, конечно, — мир никогда не остаётся неподвижным. Шаловливый прохладный ветер прогнал по асфальту ворох сухих листочков, игравшихся между собой, как трепещущие сморщенные зверьки. Золотисто-рыжие, они опали слишком рано, и уже в начале второго месяца осени уныло вяли под стыдливыми деревьями; теперь же казались весёлыми, почти что летними. К сожалению, от лета в воздухе остался лишь привкус, да и тот постепенно выветривался, заменялся прохладой и тоскливыми напевами колыбельных города, погружённого в состояние безвылазной осенней депрессии. В такую погоду можно пить чай, сидя у окна, учиться, отсчитывая минуты до звонка, или хотя бы гулять по улице — остальные занятия не слишком подходят сезону.
Тем не менее, он спешил. А вот время вокруг него, наоборот, остановилось, замерло краткой, но растянувшейся на часы задумчивостью. Небо светлело утром, но часы указывали на приближение вечера. Люди перестали появляться на улице, отказываясь принимать надвигавшийся октябрь. Город остановился и не желал сдвигаться с мёртвой точки.
Застрять в собственных размышлениях — не такая уж радостная перспектива, однако мысли нагоняли усердно, рассыпая искры каждым шагом. Скрыться не получалось: они настигали толпой и выбивали пыль, заставляя раз за разом прокручивать в голове разрозненные моменты пролетевших лет. Ему это не нравилось. Он старался замкнуться, но вновь и вновь его накрывали воспоминания.
Он слышал смех в шёпоте ветра. Он чувствовал привкус слёз в прохладе. Он ощущал, как горячая вязкая жидкость заливает руки, хотя на самом деле они были чисты; чисты условно, так, для тела. Его душа — если она есть — чистой не назвалась бы никогда. Он вообще когда-нибудь был чист? Сомнительно. Он всегда был таким грязным, испачканным тьмой и кровью, отмеченным парными шрамами на запястьях. С тех пор ничего не изменилось. Он сам не изменился.
Интересно, почему? Потому что сам не захотел? Он наблюдал за людьми долгие годы, видел, как они развиваются или наоборот, как взлетают и падают, но сам был далёк от методов проб и ошибок. Он реагировал инстинктивно на попытки причинить ему вред, не задумываясь над собственным выбором. Да и оковы, наложенные заботой о единственном обломке тепла в жизни, не позволяли ему почувствовать себя свободным никогда. Он жил, потому что должен был. Он даже умереть не смел, потому что его обязали существовать. Так себе существование, к слову, но он не умел жаловаться, а себя жалеть и подавно.
На затылке его значился номер 2BI, ему было восемнадцать лет, а свою странность он обменял на чужую для защиты того же человека, ради которого продолжал дышать. Человеческое имя ему было Антон, и он привык к нему, как привыкают к обыкновенной вещи, но не знал, нравится ему звучание или нет. Он вообще симпатию к чему-либо выражал скованно, не умел, должно быть. У Антона, кажется, не было сердца. Он сам от него отказался.