В один момент всё изменилось. Знахарка напомнила о долге за спасённую жизнь, за его никчёмную, по её мнению, шкуру.
Инквизитор рассвирепел и ударил по лицу.
С этого все и началось.
Сначала кнут. Первый удар ожёг плечи, выдавив из горла истерический смех, пополам с плачем. За ним посыпались и другие. Крики эхом разносились по комнате, отражались от стен и окон, гасли и рождались один за другим. Пленница дёргалась и извивалась под жалящими укусами кнута. Уже было не до гордости и достоинства. В какой-то момент её развернуло спиной к столу, и юноша-секретарь, бросив один единственный взгляд на исполосованную спину, опрометью выбежал из комнаты.
Палач и его жертва остались вдвоём.
Сколько с тех пор прошло времени – она не помнила, всё провалилось в кровавый туман бессознательности и боли.
Теперь, на каменном полу в затхлой от гнили и плесени камере, лежал искалеченный комок плоти, живой ровно на столько, чтобы на рассвете дня взойти на огненные подмостки и подарить толпе новое зрелище.
Девушка пошевелилась и снова застонала. Её била дрожь. Холод и жар волнами накрывали измученное тело. Беспрерывная капель звоном отдавалась в ушах.
А ты сказал, что я колдунья… – вдруг вспомнились давно позабытые строчки. Когда-то ей их рассказывала наставница. Сейчас же, плавая в бредовом тумане, ведьма отчётливо вспомнила каждое слово:
– А ты сказал, что я колдунья,
Другой такой уж не найти.
Ради наживы легко лгу я,
Сбивая с верного пути.
А ты сказал, что много боли
Я в мир прекрасный принесла.
Что лились реки алой крови
Ради творимого мной зла.
Ещё сказал: по Божьей воле
За грех свой буду отвечать.
Что став врагом земной юдоли
Должно мне в пламени пылать…
Последние строчки выдавили из ведьмы сиплый смешок. Всё так и будет, скоро рассвет, и пламя ждёт её.
А ведь так хотелось жить, несмотря ни на что. Не важно, что вместе с перенесёнными зверствами из неё выбили всю непоколебимость и силу духа. Жить хочется всегда, особенно на пороге смерти. И эта жажда существования вырвалась тихим, полным отчаяния криком к тому, кого, живущая среди людей ведьма, старалась отрицать:
– Господин мой, если ты меня слышишь, помоги мне. Никогда мне не нужна была твоя защита как сейчас. Я ведь жить хочу. А они! Господин мой, за что? Не я ли помогали им в час нужды? Прав ты был, мой господин. Я покорюсь любой твоей воле, только спаси меня.
Слова сменились рыданиями, настолько отчаянными, что последние силы покинули девушку, и она провалилась в беспамятство. Безмолвие вновь заполнило пространство. Длилось это недолго. В затхлом мраке что-то неуловимо изменилось. Отчётливо послышался шелест слов. Кто-то или что-то ответило на призыв отчаявшейся ведьмы, а она так и лежала, не шевелясь, на полу камеры. Неясные звуки продолжали звучать, постепенно приобретая мелодичность песнопения.
- неожиданно пробился слабый лучик луны. Маленькое, узкое окошко находилось слишком высоко, чтобы его можно было разглядеть, но пропускаемого им света оказалось достаточно, чтобы выхватить из темноты странное облако, устремившееся к единственному живому существу в этой камере. Нечто холодное коснулось волос несчастной, пробежало вдоль по позвоночнику, заставляя корчится от боли. Ведьма взвыла и попыталась отползти от своего невидимого истязателя. Она извивалась, царапала пальцами пол, хрипела и рыдала. Из ран вновь заструилась кровь. Сквозь кожу начала прорастать шерсть, постепенно покрывая тело. Вскоре всё закончилось. Ведьмы больше не было. На её месте лежала волчица. Она приподняла морду к едва виднеющемуся серпику луны и завыла.
В коридоре послышался топот приближающихся шагов. Охранник, тот самый толстяк, с лязгом отодвинул засов, распахнул дверь и, подсвечивая себе факелом, заглянул внутрь.
Тёмная четырёхлапая фигура бросилась на него, свалила на пол и впилась в горло, гася возможное сопротивление. Огромная волчица сжала челюсти и рванула, вырывая куски человеческой плоти. Маленькие, заплывшие жиром, глазки изумлённо уставились на зверя и погасли.
Расправившись с первым из своих обидчиков, оборотень продолжил путь. У него была иная цель – человек в длинных чёрных одеждах, – но перед этим предстояло преодолеть ещё одно препятствие.
На неожиданный вскрик собутыльника из караульной выглянул второй охранник. Он замер в дверном проёме с початой бутылкой вина в руке, настороженно осматривая узкое помещение. Увиденное парализовало его.