Всё это скопление людей, на которых с неприязнью взирала Кейран, галдело, толкалось, обменивалось зуботычинами или приветствиями, держало себя учтиво, нагло или грубо, издавало зловоние давно немытых тел, усиленное тяжёлыми восточными благовониями, которые пользовались популярностью у местной знати.
Жители города знали проповедника в лицо: завидев его издалека, одни из них кланялись чуть не до земли, снимали перед ним головные уборы и подобострастно улыбались; другие же торопились перейти на другую сторону улицы и – как показалось Кейран – прятали за спиной как-то по-особенному сложенные пальцы. Кейран подумалось, что, если такой жест имеет смысл, то, скорее всего, в нём нет ничего благожелательного.
Не могла она не заметить и того, что её собственная персона привлекла пристальное внимание местных. Её разглядывали как некую диковинную вещь, а уличные мальчишки тыкали в неё пальцами. Горожанки смотрели на неё с оценивающим женским любопытством и щебетали что-то на простонародном наречии, а мужчины окидывали ладную девичью фигурку жадными или откровенно похотливыми взглядами. Даже из окон домов высовывались любопытные головы.
Но вот, наконец, показался дворец даскилийских правителей. Высокие крепостные стены выглядели неприступными: от них, казалось, исходила некая властная сила; чёрные зубчатые башни надменно взирали с поднебесной высоты на раскинувшийся у подножия дворца город. Не дворец, а крепость.
Кейран, в сопровождении проповедника и нескольких даскилийских воинов, подошла к дворцовым воротам и через подъёмный мост вступила на внутреннюю площадь.
Посередине площади возвышалось гигантское изваяние – медный конь взвился на дыбы, попирая копытами воина, над головой которого всадник простирал королевский жезл. У подножия конной статуи Кейран увидела обезглавленный труп, валявшийся в луже крови, рядом – топор и на копье, воткнутом в землю, отрубленную голову.
- Перед тобой, дитя, символы правления двух разных эпох, – снова, после долгого молчания, подал голос человек в чёрном, обращаясь к Кейран. – Король Эддан, который подчинил своей власти племена и народы, чтобы расширить границы Даскилийской державы. И его потомок, который не щадит собственных вельмож для блага даскилийского народа. Пусть все видят, как страшен гнев короля Миты и как праведен суд Двуликого бога! Смиренного милует, гордого сокрушает!
Когда Кейран очутилась у широкой лестницы дворца, украшенного гранитными колоннами, к ней навстречу вышел сам король.
Одежда необычного покроя переливалась на нём всеми красками; его длинные седеющие волосы красиво ниспадали на плечи; короткая аккуратно подстриженная бородка придавала ему значительности. На руках вместо тяжёлых металлических рукавиц, какие носили даскилийские воины, были белые шёлковые перчатки с широкой кружевной каймой. Глядя на этого разряженного в пёстрые одежды улыбающегося человека, можно было подумать, что это не могущественный и суровый правитель, а весёлый, хлебосольный хозяин.
- Приветствую тебя, Кейран, дочь вождя Сколвана! – воскликнул король Мита почти радостно, будто встречал свою давнюю добрую знакомую. – Я счастлив, что ты наконец-то здесь!
Сопровождавшие Кейран воины, а вместе с ними и проповедник с коннетаблем, дружно опустились на колено и склонили голову, как и положено перед королём.
Одна лишь Кейран осталась стоять с ровной спиной и гордо вскинутой головой. Даже в своём простом домотканом платье, испачканном грязью и сажей, с длинной косой, переброшенной через плечо, с измученным бледным лицом, девушка выглядела величавой и достойной уважения.
Губы короля приоткрылись, глаза потемнели и сузились. Если бы Кейран знала короля Миту, она бы поняла, что над её головой собираются тучи, которые вот-вот разразятся молниями, и на неё обрушится настоящая гроза.
Он протянул девушке руку, стянутую шёлковой перчаткой, и сказал:
- Я желаю, чтобы ты проявила должную почтительность к своему королю.
Голос его звучал тихо и ровно, лишь хорошо знавшие короля люди могли бы заметить едва уловимый лёд в его голосе и огонь гнева в его глазах.
Глядя на пленницу, которая даже не сдвинулась с места, король произнёс слова, которые как нельзя лучше характеризовали его нрав: