Оба были навеселе. С их появлением покои наполнились запахом пряных благовоний и сладкого виноградного вина.
- Так-так, дайте-ка я угадаю, которая из вас моя невеста, – насмешливо произнёс мужчина, и Кейран смогла убедиться, что не ошиблась, когда подумала, что это принц Герберт.
- О нет-нет, ваше высочество, позвольте мне! – вскричала девушка: определённо, это была Иделла, любовница принца, о которой говорила Кайла.
- Валяй, Иделла, – небрежно разрешил ей Герберт и обнажил в улыбке продолговатые, как миндалины, белые зубы.
Увидев его хищную улыбку, внимательно разглядывая его лицо, Кейран вдруг испытала невольный страх: в этом человеке зверское переходило в человеческое и обратно легко и естественно до ужаса. Что-то было в нём примечательное, что отталкивает и в то же время притягивает, как бездна.
Кейран, которая стояла посреди покоев с прижатыми к груди руками, тряхнула головой, избавляясь от непрошенного оцепенения, и перевела взгляд на Иделлу.
Юная красавица смотрела на неё в упор – недобро, тяжело: казалось, её взгляд из-под нахмуренных густых бровей проникает в самую душу. От этого взгляда бездонных чёрных, как южная ночь, глаз Кейран стало как-то не по себе. Но вот пухлые, капризно изогнутые губы Иделлы дрогнули, и по её лицу с гладкой смуглой кожей скользнула тонкая, снисходительная усмешка. Кейран тотчас сделалось легче, смущение прошло, и она мало-помалу успокоилась, стараясь держать себя в руках.
- Итак, ваше высочество, вы желаете знать, какая из этих девиц станет вашей законной супругой, – звонким голосом произнесла Иделла с плутоватым видом. – Извольте, я угадаю и укажу вам на неё. Вот эту, пухлую, как булка из сдобного теста, с неопрятными косами и в одежде прислуги, весьма трудно представить рядом с вами перед алтарём. Даже если обрядить этот бочонок в свадебное платье и украсить её жирную шею роскошным ожерельем, она не станет от этого ни более благородной, ни более привлекательной. Что же касается другой, то и она не выглядит приличной женщиной и достойной вас партией. Вы только взгляните на эту замарашку! В самом деле, непросто различить, кто из них двоих больше похож на служанку. Будто мало того, что у неё столь болезненный вид, так ещё и платье её испачкано, точно она всю ночь таскала корзины с углём!
Кейран собиралась было объяснить, что вовсе не намеренно предстала перед принцем в таком неприглядном виде, однако промолчала. Она решила, что не обязана оправдываться перед кем бы то ни было за то, что ей довелось пережить. И уж тем более – перед этой чернявой вертлявой разряженной в бархат мартышкой!
Кайла тоже стояла молча, потупив глаза; лицо её горело от стыда и унижения.
- А её кожа! Вы посмотрите, какая у неё белая кожа, – продолжала Иделла ядовитым голосом. – Б-р-р, наверняка она такая же холодная как лёд! Я не удивлюсь, если она заморозит вас на брачном ложе, ваше высочество. А какие у неё волосы! Да она уже вся седая как древняя старуха!
И, помолчав, прибавила с едва уловимой злостью, которую она пыталась скрыть язвительным тоном:
- Она такая унылая, угрюмая, что, боюсь, вы, ваше высочество, умрёте с ней от скуки!
Какую бы обиду ни испытывала сейчас Кейран, как ни больно кололи её оскорбления Иделлы, глаза её оставались сухими.
Разве могла она сомневаться в своей красоте, помня восхищённые взгляды мужчин из Студёного Ручья, которыми они её провожали, когда она шла по улицам родного селения? Разве не бурлила в её жилах, как молодое хмельное вино, горячая кровь, от которой порой становилась жарко в груди? Разве её кожа не была белой и нежной, как свежая лилия, с которой её сравнивал Фланд, когда ласково проводил ладонью по её щеке? И разве не её волосы, столь редкого оттенка, Фланд называл серебристыми струями лунного света?
Кейран смотрела на любовницу своего жениха и сожалела только об одном: что не способна заморозить ту одним лишь своим взглядом. Она смотрела, смотрела на неё и, не сдержавшись, воскликнула с презрением:
- Ах ты, шутиха дворцовая! Тужишься, тужишься, желая казаться остроумной, а вместо этого, как змея, плюёшься ядом!
Видимо, Иделла не ожидала от неё подобных слов.
Лицо южанки исказилось от гнева; тонкие пальцы, унизанные кольцами, сжались в кулаки.
У окна, на высокой подставке, стояла одна из тех ваз, которые изготовляются стекольными заводами в Джифреджи – далёкой восточной стране, раскинувшейся за знойными пустынями. В свете свечей она вся искрилась огнями разноцветных стёкол, как драгоценными камнями, и была подобна великолепному огромному, но хрупкому цветку.