Вклинилась Влада:
— Надо написать рапорт в Казённый приказ, в Вельград. А мы тем временем поедем в приличный город и посмотрим местную архитектуру.
— Пока Казенный приказ обработает рапорт и отреагирует, у нас тут борода вырастет. Даже у тебя. Не говоря уже об Аскольде, который, может, уже мертв.
— Может, в морду? — предложил Игорь.
— Заманчиво, — признал я. — Но надо разведать, что там за ватага у этого атамана. А потом в морду. Каждому.
— На меня не рассчитывайте, — заявила Влада, уперев руки в бока, отчего грудь выпятилась вперед. — Я сопровождаю тебя, Лютиков, но не участвую в твоих проблемах.
Я глянул на нее оценивающе.
— Думаешь, за тебя дадут шесть верблюдов?
— Георг, — вспыхнул Игорь и толкнул меня в бок. — Имей приличия! Конечно, дадут! Черт… я не это имел в виду, прошу прощения, Влада.
Влада сделала вид, что нас не существует.
Контора атамана оказалась приземистым каменным зданием — судя по кладке, бывшая имперская таможня из тех времен, когда здесь было больше порядка. Стены были испещрены выбоинами, словно когда-то здание пережило осаду.
У входа топтались трое караульных с ятаганами с луками, как разбойники, но в потертых мундирах. Строевая выправка сменилась расхлябанной позой людей, которые слишком долго прожили без начальства над собой.
У одного не хватало двух пальцев на левой руке, у другого через всё лицо шёл шрам от сабли. Хуже разбойников, потому что официальные служащие на своем посту.
— Куда прёте? — выступил вперед один из них, единственный, кто носил кивер.
— К вашему атаману. По делу об экспедиции графа Каменского, — сказал я.
— Атаман занят.
— Скажи, что барон Лютиков не станет ждать.
Охранник смерил меня взглядом, задержавшись на волчьей эмблеме на лацкане. Внимательно рассмотрел Владу, причмокнул и скрылся внутри.
Глава 19
Гостеприимство
Внутри бывшей таможни было сумрачно и прохладно, как в погребе. После слепящего двора я на секунду ослеп, так что нос сработал раньше глаз.
Пахло пылью, потным войлоком, бараньим жиром и приторно-сладким дымом. Атаман жёг в этой дыре благовония — то ли шику ради, то ли от мух.
Еще одно наблюдение шло не от глаз и не от обоняния, а воспринималось интуитивно: веяло ленивой сытостью, какая присуща человеку, у которого всё давно схвачено, и ему остается только жиреть и наглеть. Так пахнет кот, обосновавшийся на складе вискаса, так пахнут некоторые чиновники…
Но не стоит забывать, что даже самый сытый кот — хищник, а зажиревшие чинуши, которых я знавал, шли к власти не только по головам, но и по трупам.
Ядро на все эти ароматы не отозвалось. Спало, свернувшись в глубине груди. Я даже привычно ткнул его мыслью — подъем, работа! В ответ тишина. Ну и ладно.
Глаза привыкли к полумраку.
В груде разноцветных подушек на полу, устланном мягким ковром, развалился человек, ради которого мы сюда и притащились.
Атаман Шишигин оказался грузным и лысым, гладкий смуглый череп поблескивал в свете масляной лампы. Борода заплетена в косички, в которых виднеются капельки золотого бисера. В левом ухе — серебряная серьга размером с дверное кольцо (на ладно, чуть поменьше).
Массивный, однако не рыхлый. Под жиром угадывались очертания мускулов — словно валуны, занесенные песком. Так выглядит борец, который лет двадцать не тренировался, но и не разучился ломать людей пополам.
Под тяжелыми веками скрывались подвижные и цепкие глаза. Прежде чем напустить на себя ленивый и хозяйский вид, Шишигин молниеносно пробежался взглядом по каждому из нас. Оценщик. Прикидывает, кто сколько стоит и что с кого можно взять.
— Барон Лютиков, — проговорил он густым, обволакивающим голосом. — Проходи, дорогой, садись поближе, потолкуем.
Он повёл широкой ладонью над россыпью подушек. Перед ним был низкий столик с пузатым медным чайником, что исходил паром.
Я уселся напротив, по-турецки подогнул ноги.
Игорь садиться не стал, остановился неподалеку от меня, готовый в любую секунду обнажить палаш. Терехов переминался с ноги на ногу, а Влада осталась у стены рядом с дверью — скрестила руки на груди, всем видом показывая, что она тут случайно и брезгует прикасаться даже к воздуху. Охранники атамана косились на нее блестящими глазами, мысли их были явно не о безопасности.
— Чаю? — Шишигин уже наливал в две пиалы, не дожидаясь ответа. — Настоящий, карубский, с щепоткой соли, с жирным молоком. Такое молоко в ваших столицах маслом называют.