Я скинул с плеча рюкзак, присел рядом.
Первой мыслью было расчехлить оружие. Я набрал у Репея кучу разных игрушек, с которыми могу навести шороху на весь этот аул, да так, что эхо разнесется до столицы. Но переть против всего селения напролом — дурость. Будь я один и в привычной шкуре, то ради Бога. Но сейчас со мной друзья — случайна стрела может оборвать чью-то жизнь.
Я запустил руки внутрь рюкзака.
Пальцы нащупали холодную гладкую поверхность. Кристалл кварцума был прохладным даже в жару, словно не подчинялся физическим законам. Я развернул тряпицу ровно настолько, чтобы наружу глянуло лицо.
Голова графа Челищева воззрилась на меня из недр рюкзака своими застывшими глазами. В глубине зрачков, тлело потустороннее мерцание — признак того, что чернокнижник, точнее то, что от него осталось, бодрствует и слушает.
— Вечер добрый, Калиныч, — буркнул я вполголоса. — Совет нужен.
Раздался глубокий голос с хрипотцой и неизменной желчной ноткой:
— Совет, ну надо же! Я уж думал, ты таскаешь меня с собой как талисман на удачу. Кому кроличья лапка, кому — голова мудрого старца. Но сперва скажи, что мне за это будет, а после излагай свою беду.
— Ты слишком корыстен для философа.
— А ты как думал? Знание бесплатно только у дураков, но дураки и знают соответственно. Ты знаешь, что мне нужно. Книги. Натурфилософия, метафизика.
— Книгами здесь и не пахнет. Могу купить тебе арбуз — возможно, вы подружитесь.
— Очень смешно. Мне скучно, Лютиков. Я голова в мешке. Всё время спать я не хочу, это напоминает мне о смерти.
— Я буду иметь в виду, честно. Как только — так сразу. Но если ты мне сейчас ничего не подскажешь, наше приключение кончится, а тебя занесет песком.
— Ладно, выкладывай. Поразмышляю над твоими бренными проблемами.
Вполголоса, поглядывая на караульного, я обрисовал ситуацию: атаман, шантаж, предложение, зверь напоказ, угроза. О молчащем Ядре я умолчал. Все-таки я не вполне доверял Челищеву и не хотел делиться с ним своим секретом.
— Превращаться я не буду, — сказал я. — Шишигин удостоверится в моей силе и лишь укрепится в своих планах заключить союз.
Челищев выслушал молча. Потом издал звук, который у живого человека сошел бы за хмыканье.
— Ну так согласись на союз, забери имущество, потом обмани и перебей главарей.
— Не в моих правилах, — ответил я. — Ближе к делу.
— К делу так к делу. — Мерцание в зрачках пропало и вспыхнуло снова, словно Челищев на секунду прикрыл глаза и терпеливо перевел дух. — Ты рассуждаешь как дурак. Атаман просит показать зверя, и ты думаешь — показывать или нет.
— А надо как?
— Что хочет этот хрен? Не зверя. Зверь — это форма. Ему нужна сила. Причем такая сила, какую он сможет прибрать к рукам. Приручить. Дай ему зверя — он увидит клыки, испугается на миг, а потом прикинет: клыки — это понятно, клыки — это как большая собака, а собаку можно посадить на цепь.
— Со мной такое не пройдет, — покачал я головой.
— А он думает, что пройдет. Это же дикарь, думай, как он, — с легким презрением проговорил Челищев. — Что есть пограничье? Помойка на краю мира, где каждый второй — убийца, а каждый первый видал чудовищ больше, чем ты за всю жизнь. Зверем ты их не удивишь. Волколак? Подумаешь. У них тут за барханами твари и пострашнее водятся. Змии вымерли еще при жизни их прадедов.
— И что же их проймёт? — спросил я.
— То, чего они объяснить не смогут. Пусть я и не понимаю людей, но знаю, что такое сила и что такое страх. Дикарь боится не силы, Лютиков. Он боится непонятного. Того, что нельзя пощупать, нельзя ударить мечом, нельзя купить. Покажешь слабость — он тебя съест. Покажешь силу — он тебя посадит на цепь или убьет. Покажешь чудо — и дикарь обосрется.
Я медленно выдохнул.
Чудо. То, чего не объяснишь.
А ведь у меня оставалась одна волчья способность. Одна-единственная, не требующая прямого участия Ядра. Навьяр ходил волчьей тропой вообще без Ядра. Да и я сам, уже потеряв Ярость, однажды ею прошел.
Волчья тропа.
Я опустил взгляд на правую руку. На среднем пальце тускло блеснуло кольцо-печатка с волчьим следом.
Шишигин хотел силу, которую можно приручить. Я покажу ему силу, которую нельзя ни понять, ни сдержать, ни предугадать. Такую, от которой не защитят стены. Такую, что достанет тебя где угодно, хоть под одеялом, хоть за защитой сраных сорока сабель.
Пусть подавится своим гостеприимством.
— Спасибо, Калиныч, — сказал я, заворачивая голову обратно в ткань. — Дельно.
— Мне не спасибо, мне книгу. И, Лютиков… — голос напоследок сделался еще желчнее, — постарайся не сдохнуть. Если тебя вздёрнут, меня подберет этот жирный дикарь и будет мной подпирать дверь от сквозняка. Незавидная посмертная карьера.