Шишигин вздрогнул всем своим грузным телом, будто через него пропустили ток.
Он резко обернулся и, встретив мой тяжелый взгляд сверху вниз, шарахнулся в сторону. Отскочил с прытью, какую не ожидаешь от такой туши. Лицо у него побелело, несмотря на загар, глаза округлились, рот открылся и закрылся, не издав ни звука.
А двор взорвался воплями.
Кто-то побежал к тому месту, где я стоял секунду назад.
Кто-то, наоборот, застыл столбом, указывая пальцем то ли на меня, то ли на своего атамана.
Караульный в кивере выронил саблю, и клинок звякнул о камни.
Один бородатый вояка схватился за чётки, забубнил заговор или молитву.
Даже верблюды у коновязи заорали дурными голосами, почуяв всеобщее волнение.
— Как… — выдавил Шишигин и поперхнулся. Он ткнул трясущимся пальцем туда, где я стоял секунду назад, потом на меня. — Ты как… там был… тут…
— Я же сказал — смотри внимательно, — развел я руками. — А ты моргнул.
Я стоял спокойно, руки в стороны, ладони пустые. Ни когтей, ни оскала. Обычный человек в пыльном мундире.
И это пугало всех присутствующих куда сильнее, чем любые клыки.
Потому что клыки — это понятно. Клыки — это большой злой пёс, а пса можно застрелить, можно на цепь, можно серебром, ежели волколак. А вот как быть с человеком, который стоит в отдалении — и вдруг оказывается у тебя за спиной, минуя полсотни шагов и не потревожив ни пылинки?
И в другой раз в моей руке может оказаться клинок.
Я видел, как эта мысль доходит до Шишигина. Видел, как в его остекленевших глазах гаснет всё разбойничье лукавство и проступает что-то простое, детское, первобытное. Страх перед тем, чего не понимаешь.
Челищев оказался прав.
От дверей таможни раздался голос одного из караульных, хриплый и недоверчивый:
— Атаман! Быть может, это колдовство какое? Магия?
— Не магия.
Голос был женский, ровный и холодный. Все обернулись.
Влада сложила руки на груди, на красивом лице с алыми губками было написано ленивое превосходство человека, который знает предмет и снисходит объяснить его черни.
— Я маг, — проговорила она, обводя двор взглядом. — Четвертый ранг. И я вам говорю: это не магия. Ни одной стихии. Ни Огня, ни Воздуха, ни Земли, ни Воды. Ничего, что я знаю. — Она сделала паузу и добавила чуть тише: — Ничего, что вообще кто-нибудь знает.
Пусть она пришла вместе со мной, но все видели, что она говорит искренне и сама чувствует себя неуютно.
Это добило их окончательно.
Магию боятся, но привыкли с ней уживаться. А когда сам маг признает, что в замешательстве, — тут остается только плевать через плечо, невзирая, что за плечом стоит товарищ…
Я поймал взгляд Влады. Она смотрела на меня, и в ее глазах читалось что-то новое — острое и внимательное. Она ведь не просто так вступилась — сказала чистую правду, и эта правда занимала ее куда больше, чем спасение моей шкуры.
Теперь она знала, что я умею то, чего не умеет ни один маг Державы. Опасное знание. Я отметил это на краю сознания, — разберемся потом, что с этим делать. В любом случае это лучше, чем если бы она знала о потере моих остальных способностей.
Шишигин по инерции продолжал пятиться, пока не упёрся задом в коновязь. Верблюд рявкнул ему в затылок, и Шишигин подскочил на месте.
— Тьфу ты, скотина! — крикнул он на верблюда.
Он шумно отдышался, вытер лоснящийся лоб рукавом халата.
Ему нужно было спасать лицо. Прямо сейчас, перед своими, которые видели, как их грозный атаман шарахнулся сначала от меня, а затем от верблюда.
Я это понимал и дал ему время. Он оценил это, в глазах мелькнуло что-то отдаленно похожее если не на благодарность, то на признательность.
Тонкий момент.
Уверен, Челищев бы решил додавить — унизил бы, растоптал авторитет атамана. Но у меня такой задачи не было. Меня не интересовало установление своей власти среди местных, не нужен мне был и затаивший злобу враг в лице Шишигина.
Если он станет и дальше быковать — убью. Это читалось в моих глазах, которые мерцали желто-зелеными плашками в сгустившейся темноте.
Он не стал.
— Ну, барон! — просипел Шишигин, отдышавшись. — Право, удивил!
Он затянул пояс на халате, возвратив себе хозяйскую осанку, подошел ко мне. Похлопал меня по плечу и рассмеялся, играя на публику.
Я заметил, что Шишигин требовательно глянул на тех ребят, что во время моего перемещения держали меня за плечи. Они приложили руку к сердцу и помотали головой — мол, понятия не имеют, как так вышло.
— Ладно, — сказал Шишигин уже тверже. — Вижу, что не прощелыга ты, а человек достойный. — Он помолчал, подбирая слова так, чтобы и мне уступить, и перед своими не опозориться. — Такому человеку препоны чинить — дело неблагородное. Забирай свое добро, барон. Верблюдов, припасы, снаряжение — что твое, то твое. Законно.